Кинокритик Алексей Васильев подготовил читателям, отправляющимся на пляж, особый подарок, выбрав и энциклопедически объяснив лучшие новые гей-фильмы, снятые в Китае, Таиланде и прочей Азии.

Давным-давно, в прошлом веке, двумя великими кинематографистами были изречены две великие фразы, обьясняющие природу воздействия кино на зрителя. Одна принадлежит режиссеру Педро Альмодовару и сказана о другом, еще более древнем, режиссере, Дугласе Сирке, чьи голливудские фильмы 1950-х служили стилистической азбукой для первопроходцев гей-кино, Фассбиндера и самого Альмодовара: «Сирку бесполезно ставить на вид, что годовой зарплаты секретарши не хватит, чтобы одеться, как в его фильме: он наряжает их так, а не иначе, чтобы воссоздать не социальный контекст, но эмоциональную правду сцены». Другую в 1960-х произнес Фрэнк Синатра. Когда он вернулся в Америку после многомесячного гастрольного тура и его спросили, что смотрят в Европе, он ответил: «То же, что и везде, — заграничные фильмы».

Часто говорят: любовь разбилась о быт. Мы ищем на экране опыт абсолютной любви, высвобожденной из плена условий и условностей, в которых мы живем — и любим. Это как бы поиски ответа на вопрос: какие муки и радости любви остались, а какие бы оставили нас, если б мы не были заключены в оболочку культуры, быта, социума и собственного тела.

В 1980-х в японской манге бурно расцвели направления сёнэн-ай и яой: комиксы о любви между парнями. Различие в том, что в первом случае избегают показа эротических сцен, сосредотачиваясь на темах любви и карьеры, а во втором они служат сердцевиной зрительского интереса. Но и в том и другом случае герои наделены красотой, образованностью, вкусом, жильем и талантом сказочных принцев, вопросы их карьерного роста связаны не с куском хлеба, а с целью достичь самых вершин. В наши дни в Японии термин «сёнэн-ай» сменили на английское Boys Love, а сам жанр со временем перекочевал в аниме («Клин любви»), игровые сериалы-дорамы («Такуми-кун») и полнометражные фильмы («Семь дней»). Неизменным остается то, что рисовальщицами, сочинительницами и потребителями сёнэн-ай и яой являются только и исключительно женщины. В тот момент, когда гей-кино распространилось в США и Европе, став постоянным нишевым предложением масскультуры, Япония довела его образы до надсоциального совершенства и превратила в жанр абстракции о любви, где на пути влюбленных пало последнее препятствие — гендерные различия.

В таком виде искусства о «превратностях любви в очищенном виде» оно отхлынуло обратно на Запад, где теперь полно своих яойщиц: в прошлом сезоне американского «Южного парка» девчонки нарисовали яой про двух мальчишек, Крейга и Твика, и вот уже второй год они перемещаются по мультику исключительно парочкой, держась за руки.

Тем временем через море от Японии, на континенте, в Восточной Азии, в XXI веке зародилось собственное гей-кино. Сами фильмы пока единичны, и успех, который сопутствует им в местном прокате, большей частью обусловлен новизной темы. От нашего опыта их герои далеки, как нарисованные раскосые принцы — от прыщавых колорадских старшеклассниц. Предлагая экскурсию в мир современного восточного азиатского кино, мы приглашаем вас на каникулы любви, свободной от земных оков. Отправляясь туда, вам, пожалуй, достаточно знать одну вещь. Культуру этих стран породил буддизм — единственная религия, ставящая в добродетель терпимость к любым человеческим проявлениям. Исторически мужская любовь не знала здесь порицания. Однако сама сфера интимных отношений считается здесь слишком личной, чтобы становится предметом публичного интереса или демонстрации. Влюбленным не приходит в голову целоваться на людях, а единственно признаваемой формой отношений является законный брак. Однополая связь просто не обсуждается ровно так же, как всякая внебрачная связь. И хотя гомосексуалистам здесь не приходится отстаивать само право на свою любовь, им в равной степени не представляется возможным получить привилегии и права, в том числе на усыновление и воспитание детей, сопутствующие тем, кто продолжает семейное древо.

Китай, 2001: «Лан Ю»

В маоистском Китае гей-секс преследовался по закону как хулиганство. Однако по мере того как Компартия КНР в 1980-х брала курс на рыночную экономику и международную торговлю и культурный обмен, мужеложество сперва покинуло Уголовный кодекс — в 1997-м, а затем — список психических заболеваний — в 2001-м. Именно в этом году был снят первый китайский гей-фильм, живописавший не императорские времена, как «Прощай, моя наложница» (1993), и не гетто общественных туалетов («Восточный дворец, западный дворец», 1996). Впрочем, «Лан Ю» (режиссер Стэнли Квань) оказался и гораздо интереснее, чем если б он был просто первым китайским гей-фильмом про здесь и сейчас. Он стал своего рода хроникой 13 лет китайской перестройки через призму любовных отношений руководителя предприятия, получившего госкредит и торгующего с ГДР и СССР, и студента из провинции, вынужденного сдавать себя за деньги. Мы легко узнаем себя, с нашими путчем и лихими 90-ми, в этой картине, где зябкость послережимных планировочных квартир компенсируется неуемностью в потреблении первых партий Red Label в топких пригостиничных ресторанах, где танки на площади Тяньаньмэнь и расстрел сотен студентов рифмуются с первыми неизвестными душевными переживаниями. Закручивание гаек и серия исков крупным дельцам дают герою-аппаратчику узнать, что в мире политических флюгеров только тот дурацкий студентик с любовью до свиста в ушах и был настоящим. Надо сказать, что хотя для съемок картины свои двери радушно распахнули ведущие тогда пекинские интуристовские отели и заведения, гей-кино как таковое здесь сразу тормознули. И хотя в главных кинохитах могут присутствовать эпизоды с геями («Нечестных прошу не беспокоить», 2008) или в итоге окажется, что героев весь фильм принимали за геев по ошибке («Мгновения нашей жизни», 2013), получить лицензию на съемку в Китае строго гей-фильма из современной действительности с тех пор не удавалось, и редкий пример такого кино — каннский лауреат 2009 года «Весенняя лихорадка» — снимали в Китае контрабандой.

Тайвань, 2004: «Формула-17»

После установления в Китае коммунистического режима Тайвань, где укрылись оппозионеры-гоминьдановцы, на протяжении 38 лет сохранял военное положение, развивая экономическую инфраструктуру по западному образцу. Китайские реформы конца 80-х остров встретил во всем блеске одного из самых процветающих уголков Восточной Азии. Это же можно сказать и о тайваньском гей-кино. Режиссер удостоенной «Оскара» за лучший фильм 2005 года гей-мелодрамы про влюбленных ковбоев «Горбатая гора» Ли Ан — уроженец Тайваня. Выучившись в местной киношколе, он взял курс на Америку с лирической комедией «Свадебный банкет» (1993) о тайваньском эмигранте в США, чьи родственники ждут не дождутся его свадьбы, а тот уже связан с юным и пригожим белым бизнесменом. Выходец той же киношколы — малайзиец Цай Минлян, снявший в Тайване большинство своих увешанных каннскими, венецианскими и берлинскими наградами сюрреалистических картин о зрелищно голых парнях, престарелых дивах и хронически прохудившейся канализации («Река», «Дыра», «Капризное облако»). Однако местной коммерческой сенсацией стали не эти фестивальные бомбы, а дурашливая, как аниме, и снятая, как и положено сёнэн-аю, девчонками добродушная комедия «Формула-17» (режиссер Чэнь Инь Цзюнь) про провинциала-недотрогу, который приехал в Тайпей расстаться с девственностью, но только по большой любви, какая бывает в жизни только раз, и столичного плейбоя, который спит со всеми подряд, но только по разу и не целуясь в губы, потому что вот так ему на старте насолила любовь. Конечно, эти двое просто созданы составить счастье друг друга. Низкобюджетный фильм дважды вернул деньги, стал кассовым лидером года и до сих пор остается самой прибыльной тайваньской нестудийной постановкой. Неприкрытый лоллипоп, совершенно бесстыжий — тем и обаятельный.

Филиппины, 2005: «Цветение Максимо Оливероса»

В XVI веке испанцы обратили в католицизм разношерстное население Филиппин так, что те не успели опомниться и до сих пор у них повсюду кресты и латинские имена и фамилии. Однако как языческие суеверия до сих пор неистребимы в нашей подкорке, так и буддистская закваска понукает филиппинцев с беззлобным юмором принимать тех, кого в Индии называют хиджрами, в Таиланде — катхоями, на Западе — третьим полом, а в секс-индустрии — ледибоями; по сути, если в семье южноазиатских бедняков рождается ледибой, то именно он зачастую и становится ее единственным кормильцем, так что появление такого чуда на свет вызывает не досаду, а радость. На тагальском, официальном языке Филиппин, такой персонаж будет бакла; а тагальское слово, которое должно переводиться на наш как «пол» — «казарян» — лишено бинарности и означает скорее «вид», «гены».

Поэтому когда 12-летний герой фильма режиссера Ауреуса Солито, отправляясь по окрестным трущобам продавать лотерею, румянит щечки, надевает ободок с ромашкой и виляет бедрами, его брутальные старшие братцы-бандюганы окликают его веселым «Максик, для когой-то ты сегодня так вырядился?» и ласково шлепают по заднице. А когда те и их непутевый папаша вернутся с очередного дела, он накроет на стол, вкусно накормит и усядется вздыхать на подоконник, украшенный электрическими гирляндами. Или пойдет вздыхать на далекую любовь в видеосалон, который он называет кинотеатром. Или — играть с подружками в конкурс «Мисс Вселенная». Как и большинство филиппинских фестивальных хитов, этот снят на бытовую ручную камеру, какими снимают свадьбы. Утлость быта помножена на утлость кинотехники, от чего провонявшую жареной вермишелью «тесноту не в обиде» манильских трущоб можно жрать с экрана ложками.

Кино Филиппин привел в Канны мастер социальной мелодрамы Лино Брока в конце 1970-х, а когда в 1988 году героем одной из них — «Macho Dancer» — он сделал стриптизера, картины о бедных парнях по вызову стали серийным блюдом филиппинской кинокухни. «Максимо Оливерос» нарушил этот обычай точно так же, как его герой нарушил закон трущоб, на голову своих блатных родичей влюбившись в полицейского. И принес Филиппинам их первого плюшевого медвежонка Тедди — приз Берлинского фестиваля за лучший гей-фильм. Вообще-то, помимо своего удивительного героя, за которым можно наблюдать бесконечно, этот фильм работает и как социальная аллегория о Филиппинах с их систематическими коррупционными скандалами в верхних эшелонах власти и надеждами на обновление. Как братцы и отец эксплуатируют Максимо вместо домработницы, нимало не заботясь о том, что когда он вырастет, его девчачество из трогательной и забавной черты перерастет в уродство, так же продажные политики, сеящие коррупцию, эксплуатируют родину. Финал картины ироничен —когда, надев брюки и закинув за плечи ранец, Максимо двинет широким пацанским шагом в школу, он даже не удостоит кивком полицейского на посту, того, о ком убивался в щенячестве и кто расчистил эту улицу от трущоб — и от родных. Потому что — речь о подростке или стране, — когда обрекают на мужество, тебя больше не волнует человек на посту.

Таиланд, 2007: «Любовь на площади Сиам»

Многосерийные ромкомы про старшеклассников и их родителей — обязательный пункт телепрограммы Японии и Южной Кореи с их культурой айдолов, кумиров-тинейджеров, соединяющих профессии поп-звезд, актеров, телеведущих и моделей. В Таиланде одним из лучших режиссеров — поставщиков ромкомов считается Чукайт Саквееракул («Любовь без границ»), а подобравшийся к статусу айдола лидер поп-группы — один из главных героев его прокатного хита «Любовь на площади Сиам». У киоска с дисками его пластинку с автографами попросит красавец-старшеклассник, в котором идол узнает соседа из детства: тот защищал его от забияк. Вроде все располагает к благостному зрелищу на Рождество с оттаявшими от силы мальчишеской любви родительскими сердцами и финальным поцелуем в диафрагму — и трехчасовой формат, и лирические эстрадные песенки, и елка, которую наряжают в семье соседа. Однако неспроста лента взяла три тайских «Оскара», в том числе за лучший фильм и режиссуру. Используя обертку ромкома, автор заворачивает в нее совсем другую пилюлю, нежели та, что ждут от первого национального гей-хита. В то время как западное кино ставит знак равенства между счастьем и любовью, тайская лента предлагает искать некую всеобщую зону комфорта, всемирную гармонию, для соблюдения которой — в данном случае — требуется как раз неосуществленное чувство. Для избранной темы и тона — странно, неожиданно, трезво: жизнь ведь и вправду больше, чем любовь.

Гонконг, 2010: «Амфетамин»

50-летний лидер гонкогского гей-кино Скад — в качестве псевдонима он перевел на английский свое китайское имя, означающее «порыв ветра», — еще 10 лет назад сам даже не догадывался, что он вообще кинематографист. Рожденный в Китае в разгар культурной революции председателя Мао, в 13 лет он был вывезен родителями в Гонконг, где проявил себя вундеркиндом и гением в тогда еще только нарождавшейся сфере ИТ-технологий. В 25 лет он купил собственный пентхаус с бассейном на крыше небоскреба, в 30 создал собственную компанию, в 35 переехал в Австралию. Чтобы в 38 начать снимать на свои миллионы кино про всамделишную гонконгскую команду бейсболистов. «Город без бейсбола» (2008) — лента, где юные бейсболисты разыгрывают рассказанные Скаду ими же самими подлинные истории из жизни своей команды, прослоенные фрагментами немыслимых матчей вроде Гонконг — Пакистан или Гонконг — Шри-Ланка и сценками в душе и раздевалках в стиле нудистских календарей французских регбистов Dieux du stade. Успех был истошный. Следующий фильм Скада — уже его собственная биография с акцентом на интимной дружбе с гетеросексуалом-суицидальником и демонстрацией заблаговременно приобретенного Скадом для себя дизайнерского гроба: он и есть «Постоянное место жительство», вынесенное в заголовок этой картины. В третьей ленте, «Амфетамин», прежние темы и образы — селф-мейд-мен, молодость и красота об руку с богатством, отсылки к прежним работам Скада (здесь — нудистскому календарю, приуроченному к выходу «Постоянного места жительства», откуда на одну из главных ролей перекочевал парень-модель), свой бассейн на крыше гонконгского небоскреба, совершенство желтого «ламборгини», совершенство тренированных голых парней, любовь к безродному с тягой к суициду — сошлись вместе в зрелище неотразимого величественного траура.

Вьетнам, 2011: «Потерянные в раю»

Сермяжная мелодрама про уличных гей-проституток с золотыми сердцами и играющих ими стервецах-сутенерах — в Европе такие номера в прошлый раз исполняли в притонах Марселя году эдак в 1938-м. Перечислять штампы, из которых сгребли помойку сюжета вьетнамской картины, — голова закружится, но здесь есть даже дурачок, высидевший яйцо, и уличная девка, покрывающая его новорожденного утенка, которого, разумеется, хочет сожрать пол-Сайгона. Фильм, вьетнамское прокатное название которого звучит как «Горячий парень по найму и история уличной девки, дурачка и утенка», не порежет глаз только тем, кто полагает, что Вьетнам после войн и падения соцлагеря так и не оправился; прочие знают, что сегодня это самая стремительно и гармонично развивающаяся рыночная экономика социалистического образца. Однако хитрость в том, что подобно филиппинской и китайской картинам, эта лента обращена в недавнее прошлое и представляет собой прощание со своими вьетнамскими «лихими 90-ми», неизбежным первым периодом нэпа. Не все дойдут до финала целыми и невридимыми, но заглавный «горячий парень по найму» все-таки найдет дорогу в сайгонский университет, с которой его весь фильм сворачивали на тенистую панель разношерстные лисы Алисы и коты Базилио, и в этом плане новый фильм блюдет традицию вьетнамского социалистического кинематографа, каким мы его знали во времена Центрального телевидения.

Южная Корея, 2014: «Ночной рейс»

Фингалы и зуботычины, взрывная матерщина и зверская потасовка в школьном туалете, слезы бессилия и бешенства, растертые по щекам грязными кулаками, — фильм о старшей школе с ее законами буллинга. Главный герой напрасно пытается напомнить своему однокласснику безмятежность их детства с гитарной песенкой «Если бы я правил миром, каждый день был бы первым днем весны, у каждого сердца была бы новая песня и каждый голос был бы услышан»: социально неблагополучный, вместе с половым созреванием тот жрет горькие уроки школьной иерархии как закон жизни. «Ночной рейс» — Night Flight — название заколоченного досками гей-клуба с погасшей вывеской, в развалинах которого первый, романтик, курит свои сигареты и думает, как же все-таки закоммутировать свою старую дружбу с новым осознанием, что он гей. Режиссер Ли Сон Хи Иль не в первый раз разглядывает парней, один из которых вертится как угорь на сковородке любви второго, готовый скорее разбиться насмерть, чем принять нежность, — от страха, что потом он ее лишится, как лишился всего хорошего, что было у него в жизни. В его более ранней картине «Без сожаления» (2006) героями были наследник корпорации и стриптизер из гей-клуба, раздевавшийся под «Миллион алых роз» на корейском. В новой он увел героев прочь от секс-индустрии в школу, где чувствам и положено проявляться неуклюже, и вышел победителем: подробная, но не нудная, яростная, но не жестокая, эта картина, где режиссер среди истерик всегда находит время поймать дуновение ночного ветерка, что смущает мальчишеский сон, обрубается фразой «Не уходи: мне … как одиноко», и мы возвращаемся к тому, с чего начали, — голой правде любви.