В сети появились три отличных квир-фильма, которые вы можете посмотреть дома. Кинокритик Алексей Васильев делится списком и мыслями о прерванной любви в мире дистанционных услуг.

Если искать точку соприкосновения в трех хороших, даже очень хороших, гей-фильмах, включенных в этот обзор, то вот она: смерть на взлете настигает юношескую любовь в каждом из них, тем самым превращая ее в незабываемое навязчивое воспоминание. Все три картины созданы режиссерами из стран, где узаконены однополые браки: из Франции, Аргентины, Швеции. Это необходимо подчеркнуть, потому что, стремясь показать восторг любви между парнями, каждый бежит от парниковых условий современной ему действительности в поисках таких, в которых она выглядела бы скандалом, хулиганством.

Аргентинец сводит вместе ребят, которые живут с девушками, — им предстоит нарушить собственные сексуальные привычки. Француз отправляется в недалекое, куда менее толерантное прошлое, выносит историю любви в провинциальную — хоть и на Лазурном берегу — школу из 1997 года, когда влюбленных мальчишек еще вовсю гнобили и дразнили их одноклассники. Швед и вовсе отправился снимать гей-романс на родину своих предков, в Грузию, где — как показали буйные, с разбитыми висками зрителей и арестами, акции протеста националистов и православных у кинотеатров в дни показов, закончившиеся в итоге снятием ленты с экранов, — гомофобия все еще в крови, неодолима на клеточном уровне.

Прервана любовь оказывается во всех трех случаях по разным причинам: у француза это криминальный вираж сюжета, у шведа — мелодрама грузинского семейного и общественного уклада, у аргентинца — юношеская недальновидность, когда с легкой душой жмешь руку новому другу и идешь дальше, полагая, что в жизни у тебя таких прекрасных приключений будет еще тьма. Но так или иначе непродолжительность любви стала второй причиной той особой сладости, которую она обретает в воспоминаниях: герои не подвергли ее самому невыносимому из испытаний — испытанию коррозией времени и коррупцией совместного быта.

У аргентинца есть персонаж, который два года наслаждается однополым браком в Берлине: мужья вместе ведут хозяйство, планируют бюджет, вместе растят дочь. Только одного они больше не делают вместе — не занимаются любовью. А ведь прошло всего два года. Видимо, печать в паспорте — это совсем не то, что делает переживание любви двух парней таким острым, а их влечение друг к другу необоримым. Когда тебя берет под защиту закон, он автоматически разоблачает тебя от сверкающих доспехов хулигана.

Квир-кино эпохи интеграции однополой любви в социальную круговерть над этим задумалось и мысленно начало возвращаться к тому, с чего так лучезарно 75 лет назад началась полномасштабная иконопись гей-культуры в искусстве ХХ века — к проповеди о блаженстве изгойства и святых подонках, впервые прозвучавшей в романах Жене.

«Джонас» («Jonas»)

Франция, режиссер Кристоф Шаррье

Джонас — 15-летний мальчишка, миловидный, но щуплый и нервный, режется в тетрис под дурашливую электронную версию русской песни «Ой, полным-полна моя коробушка». Радио в перерыве между новыми подробностями о гибели принцессы Дианы по многочисленным заявкам передает «Don’t Speak» группы No Doubt. На дворе начало нового учебного года 1997/1998, и в классе Джонаса появляется новенький — рослый мальчишка с уверенной улыбкой, который тут же подмигивает ему, плюхается за его парту, угощает сигаретой и очень скоро объявляет, что любить парней — это кул.

18 лет спустя Джонас — медбрат, которого в двадцатый раз полиция вынимает из очередной драки, устроенной им на гей-дискотеке Boys. Бойфренд, которого достали его измены, фингалы и перегар, выставляет Джонаса на улицу. После первой же временной параллели напрашивается вывод: вот куда заводит прилежных мальчиков дружба и секс с хулиганами.

Но у Джонаса-старшего уши торчком, как два локатора, выдающих в нем мальчишескую доверчивость, и невыспавшиеся глаза Федора Бондарчука, когда б тот погрузился в десятидневный запой. Эта славная побитая рожа уже хорошо знакома зрителям гей-кино: два года назад Канн аплодировал ее обладателю, актеру Феликсу Марито, сыгравшему в фильме «Дикий» уличного секс-работника и наркомана как урбанистическую версию Франциска Ассизского. Так что вас ждет встреча с еще одним малым, о котором справедливо будет сказать: «Матери, держите своих сыновей подальше от экрана».

Если бы уникальность экранного присутствия Марито, с его даром транслировать одновременно до слез душевное тепло и высоковольтное электричество опрометчивости, была единственным достоинством фильма, этого уже хватило бы с лихвой: картина создавалась для телевидения, где яркий человеческий образ — достаточное основание считать работу успешной. Но страдания юного Джонаса и метания взрослого Джонаса под деликатную фортепианную дробь грибного дождя упакованы в неповторимую топографию Тулона.

Туристы ахают на торжественной классицистской площади с фонтанами и подсветкой, но если прийти в Тулон с моря, он обернется монолитами блочных муниципальных многоэтажек, так что вам вряд ли будет интересно сходить на берег. А между многоэтажками и площадями — обычные для Лазурного берега покатые улочки с палисадниками и заборами высотой до подбородка, по которым колесит на мотоцикле Джонас, живой мужик, такой же неадекватный, как его городок: и достопримечательность, и типовая застройка среди людей со своими потайными оазисами домашних очагов.

Деликатный фильм про то, как прерванная детская любовь делает нас неприкаянными, и про 18 лет, которые потребовались Джонасу, чтобы осознать, чего же именно он недобрал в 1997-м. Финал картины таит приятную неожиданность и хорош уже тем, что мы рады за Джонаса, нашедшего именно свой, только ему подходящий способ обняться с прошлым, а не глотаем некую универсальную пилюлю вроде диснеевских, которые, как известно, не работают. Приятным дополнением будет появление гей-дивы Ор Атики, 22 года назад создавшей канонический образ бимбо в кэмп-классике «Красотки».

«Конец столетия» («Fin de siglo»)

Аргентина, режиссер Лусио Кастро

Кинокритики всех стран обязаны сказать режиссеру-дебютанту из Аргентины Лусио Кастро огромное спасибо за оказанное им доверие: если бы мы — а я буду даже не сотым в международном хоре восторженных голосов — не растрезвонили всему миру, что он создал своеобразную и своевременную картину, оставляющую взволнованное послевкусие, зрители валили бы с его фильма через 10 минут.

Действительно, вначале кажется, что ты попал так, как не подобает твоему зрительскому опыту и насмотренности: депрессия современного бесконтактного благополучия помножена на депрессивную бессловесность фестивального кино. Обросший мужик 40+ селится в казенную квартиру в Барселоне, и ему нечем себя занять. Листает брошенные прежними постояльцами книги, допивает на балконе оставленное ими в холодильнике пиво, ест на террасе, бродит в зеленом лабиринте никому не интересный. Потом снимает ровесника. Им надо о чем‑то поговорить, и сыплются слова — Grindr, Airbnb, PrEP; диалог напичкан приметами сиюминутности, как текст песни Pet Shop Boys. Наконец, секс (откровенный) — и до свидания, я замужем, я не остаюсь. Мир дистанционных услуг, в котором пока не удалось найти замену лишь одной — пенетрации, и потому хоть на полчаса, а приходится пересекаться.

Некоторое оживление привносит ушедший парень, присылающий в WhatsApp (опять-таки!) предложение вина выпить. Они пьют на обзорной площадке холма Монжуик, и парень говорит: «Я тебя где‑то видел».

И снова Барселона и тот же мужик, только на этот раз он ищет квартиру по бумажной карте. Еще приметы, дающие понять, что время — 1999 год. Он останавливается у подруги, и она его знакомит с тем самым парнем, с которым он пьет вино на Монжуик. Внешне они нисколько не изменились.

Сюжет совершит еще пару-тройку разворотов, перепадов, скачков, и когда вы досмотрите фильм до конца, вы оцените его начало. Он прекрасно передает ту гамму сослагательных наклонений, в которую погружено наше сознание нынче, когда у нас нет повода заговорить с другим человеком, даже дорогу спросить, как еще лет 10 назад. Никакого иного повода, кроме секса. Но на секс надо осмелиться. Зато, провожая взглядом других людей, мы часто думаем: «А что если?» И вынужденное, купленное вместе с гаджетами молчание понуждает наше воображение рисовать картины возможной жизни, когда б у нас хватило смелости наперекор этике бесконтактной эпохи схватить за рукав того прохожего, который мог бы стать нашим счастьем, домом и безопасностью. Или хотя бы воспоминанием. Наверное, в прошлый раз желание так увлеченно копаться и спорить про «было — не было» у кинопублики оставлял только «В прошлом году в Мариенбаде» Алена Рене.

«А потом мы танцевали» («And Then We Danced»)

Швеция, Грузия, Франция, режиссер Леван Акин

На протяжении фильма зрителям постарше будет сложно избавиться от сладостного чувства: как же мы на самом деле соскучились по грузинскому кино! Тем более что на русских торрентах этот фильм ходит в закадровом переводе грузина, читающего с акцентом, напоминающем о тех днях, когда Иоселиани и Абуладзе сами начитывали за кадром русский текст своих говорливых и гостеприимных картин.

Тбилиси, каким он показан в ленте шведа грузинского происхождения Левана Акина, архитектурно не изменился с советских времен, и под золотой листвой деревьев, по верандам, среди развешенного белья, насвистывая-напевая эстрадные мелодии, вприпрыжку бегут после уроков студенты музучилища, как в ленте «Жил певчий дрозд» (1972). Только здесь они учатся в школе грузинского танца.

«Грузинский танцор должен быть как памятник — вбит ногами в землю как гвоздь. Глаза всегда приспущены вниз, как от смущения. В грузинском танце нет ничего сексуального», — твердит учитель главному герою Мерабу (танцор Леван Гелбахиани получил за дебют шведского «Оскара» и еще ряд заграничных наград). Танцует Мераб виртуозно, но с «памятником» у него проблемы: руки и подбородок взлетают, как в диско, глаза кокетничают… Словом, мы понимаем, что именно с Мерабом не так задолго до того, как в класс войдет новенький из Батуми — Иракли.

Его тоже играет дебютант в кино, Бачи Валишвили: внушительная красота в духе Данилы Козловского деликатно обдата восточной пряностью Шаши Капура, но что делает его окончательно неотразимым — это исконно грузинское ироничное добродушие припухающих при улыбке нижних век. В фильме есть сцена, где в битком набитом одногруппниками такси Иракли подпевает грузинскому хиту и своей самоотдачей затмевает эталонную аналогичную сцену из «Матиаса и Максима» Долана. Все говорят о химии актерского дуэта. Мы скажем проще: чувства Мераба мы разделяем сразу и безоговорочно.

По насыщенности жизнью этот фильм далеко превосходит французскую и аргентинскую картины. Ароматы повседневности манят туда, за экран, так же сильно, как ароматы за окном, из которого хриплый женский голос орет: «Мераб, чаме да сахлши!»«Мераб, иди кушать!» Лучшие сцены — когда Мераб и Иракли вовсю влюблены, и это так прекрасно: любить в этом знакомом, привычном мире старинных песен, старинных танцев, белых папах, где мать, и бабушка, и брат — все рады, что ты обожаешь своего друга, и что твой друг тебя обожает, и что он «такой приятный молодой человек» и «так хорошо кушает».

Но это только до поры, пока не вскроется, что кушать — это не все, что он умеет делать хорошо. Именно тут, в заключительных сценах, шведско-грузинская картина сокрушительно проигрывает предыдущим. В то время как они набирают дыхание за счет оформления разрозненных эпизодов в актуальное умозаключение, эта лента скатывается в жестокую мелодраму, предсказуемую, как предсказуем грузинский уклад. И даже расхваленный на Западе финальный выпад Мераба, когда он, зная, что вылетит из школы, исполняет грузинский танец так, как диктует ему его естество, с падением на сломанную лодыжку, из которой уже сочится кровь, со слепящим солнцем, оставляющим блики на объективе, представляется всего лишь копией сцены из индийского боевика «Месть и закон» (1975), где точно так же, оставляя кровавые следы и ослепнув от солнца, плясала на битом стекле, спасая жизнь возлюбленного, Хема Малини.