Вардишвили: В Москве за последние два года стало очень много техно-вечеринок. Техно превратилось в некую новую ночную, утреннюю, дневную московскую религию, и, например, у Никиты Забелина поклонников едва ли не больше, чем у Tesla Boy.
Забелин: Какое сравнение опасное.
Вардишвили: Ну то есть техно-диджей-музыкант становится первостатейной звездой. Как так вышло, что эта культура из андеграундной перешла в мейнстрим?
Забелин: А это мировые тренды. В России, думаю, все началось с «Армы» восемь лет назад, потом возник клуб Monasterio. Это был одновременно союз и противостояние двух больших техно-мест.
Ашман: Сейчас все, что происходит на техно-поле, — это по-прежнему андеграунд. Давайте определимся, чем отличается мейнстрим от андеграунда. Первое — это признание официальных структур и официальных массмедиа. Это интеграция в какие-то большие музыкальные фестивали. А андеграунд — это нормальная европейская история. Относительно небольшие клубы до тысячи человек, которые есть в Нью-Йорке, в Берлине и во всех европейских столицах. Мейнстрим — это фестиваль Alfa Future People и «Нашествие». Это то, что коммуницируется по всем массовым каналам, где аккумулируются большие деньги. Все остальное — андеграунд. И в этом смысле я какого-то особого взлета техно не вижу.
Вардишвили: Сейчас в этой культуре варится намного больше людей. Вчерашние хипстеры сегодня переквалифицировались в рейверов. Вечеринки «Армы» стали городским аттракционом, довольно большим, разухабистым, веселым. В гигантский клуб Space техно-звезд привозят, это все по радио рекламируется.
Ашман: На мой взгляд, хипстеры — это вообще гопники, которые, извините, отрастили бороды. Я рос еще в девяностые годы, я помню, кто такие были пэтэушники. Для меня массовая культура под названием «хипстеры» — это те же пэтэушники. Я просто помню питерский андеграунд девяностых — группу «Кино» и все, что было после. Я помню идеологию, которой эти люди руководствовались. Если человек отращивает себе бороду, надевает кроссовки New Balance и называет себя новым гуру — это странно.
Забелин: Мы, кстати, сейчас живем во время, когда слово «гопники» приобрело другое значение, благодаря Гоше Рубчинскому в том числе. Остался только романтизированный образ гопника. То есть мы убираем убийства, драки и все такое, оставляем только честь и доблесть и то, что он за пацанов. Понимаете?
Машков: То есть мы пришли к тому, что сейчас мода на девяностые, на ту культуру, «адики», музон, все остальное.
Вардишвили: Ну есть разная мода. Вспомнить хотя бы наших прекрасных техно-кобр.
Машков: А кто такие техно-кобры?
Воротников: Ну это типа люди в черном, которые носят портупею
.
Машков: Про массовый скачок — мне кажется, что вопрос в менеджменте. Если раньше техно-музыканты работали с небольшими командами и продавались через лейблы вроде Diynamic Music, то сейчас их подбирают огромные агентства. Менеджмент их продвигает, а Россия хавает и хавает. Если менеджмент работает хорошо, то движение будет популяризироваться.
Цодиков: Взлет, о котором вы говорите, идет с середины девяностых годов. Если аж президент страны заказал диджею сделать трек (диджей Грув месте с группой «Мальчишник» для предвыборной кампании Бориса Ельцина в 1996 году написал трек «Голосуй или проиграешь». — Прим. ред.), ну это говорит уже о некой коммерциализации. И притом до нулевых годов выбор развлечений был не слишком большой, люди ходили туда, где было бодро, активно, где драйв был. Массовых мероприятий от тысячи людей и больше — в девяностые годы их было гораздо больше, чем сейчас, — и в Питере, и в Москве.
Вардишвили: Москва нулевых, гламур вот этот, подмяла под себя тот русский рейв. Вытеснила его с танцпола.
Ашман: И мы приложили к этому силы.
Цодиков: Я вообще не помню рейв, может быть, его и вообще не было в нулевых.
Ашман: Друзья, вы что рейвом называете? Рейв вообще, если говорить о таких общеевропейских понятиях, — это большое мероприятие от трех до пяти тысяч человек, где употребляется большое количество наркотиков и звучит техно-музыка.
Машков: А в Москве, бывает, делают вечеринку в баре и называют это рейв. Рейв, Карл! В баре, Карл!
Ашман: Окей, хорошо, назовем это неким бумом. С чем это связано? Просто организовывать подобного рода мероприятия с точки зрения промоутеров стало выгодно экономически. Это самое главное.
Воротников: Я бы не сказал, что это выгодно.
Ашман: Вот Миша Данилов подмял под себя практически все площадки, которые так или иначе занимаются каким-то электронными проектами и делают привозы. Наверное, пять лет назад вряд ли они могли себе позволить привозить дорогостоящих артистов. А сейчас там цена 80 тысяч евро за Соломуна никого не удивляет. 100 тысяч за Калькбреннера никого не удивляет. Это значит, что экономически стало выгодно. Если найти свою нишу, собирать тысячу человек, привозить артистов в районе 5 тысяч долларов и делать такие вечеринки регулярно — это тоже приносит деньги.
Машков: По опыту могу сказать, что денег на самом деле у клубов стало меньше. И еще меньше у рейверов.
Вардишвили: В Москве точно деньги тратят хорошо.
Машков: Я сам-то не москвич, я знаю, что творится в регионах, и когда у тебя зарплата 10 тысяч рублей в месяц, как, на хрен, идти тусоваться, когда у тебя нет элементарно денег на пожрать…
Вардишвили: Ты сейчас немножко перегибаешь.
Сергеев: Ты за Москву давно выезжал? Съезди.
Вардишвили: Я был в Екатеринбурге, сходил в тамошние хорошие бары, где молодежь классно проводит время. Они не хотят уезжать — они хотят поднимать город в том числе своими вечеринками. И да, есть у них деньги тусоваться.
Забелин: Дело не в деньгах, потому что когда их мало, люди тратят их еще больше на развлечения. Они перестают верить в будущее, экономить и сохранять деньги. Потому что если ты точно знаешь, что завтра ты можешь остаться вообще без гроша за душой, то лучше сегодня бухнешь, отлично проведешь время.
Машков: Я никогда не тратил столько денег, как в этом году, но я не стал больше зарабатывать.
Забелин: Очень сильно повлиял на клубную культуру кризис. Я в августе проводил свою вечеринку «Unit». Так там о бюджете в 5 тысяч долларов речь вообще не идет. У меня играют русские диджеи, в большей степени молодые артисты. Когда мы говорим про Михаила Данилова, мы говорим о таких вещах, как Space Moscow, про бюджеты в 100 тысяч, допустим, евро. А все, что связано именно с культурой, а не бизнесом, вообще по-другому работает.
Вардишвили: Space Moscow к культуре русского рейва не имеет никакого отношения.
Забелин: Именно, то есть я как бы считаю себя представителем андеграунда, реально. У меня есть проект Resonance, его смысл в том, чтобы создать коммуникационную платформу для артистов, промоутеров, тусовщиков. У меня есть программа на Megapolis FM, посвященная русской сцене. Когда я только начал ее делать, все говорили мне, что невозможно на территории России сейчас собрать качественной музыки, чтобы делать выпуски еженедельно. А мы за полтора года нашли очень много новых артистов, четверо из них уже на «Трипе» (лейбл Нины Кравиц. — Прим. ред.) издались, например.
Вардишвили: Слушайте, а может быть, есть какая-то причина того, что восточноевропейская культура сейчас в целом интересна в Европе и в мире?
Ашман: Ну смотрите, я расскажу забавную историю. Два года назад я был на фестивале Coachella. В принципе, это фестиваль рок-групп, хоть там и играют такие условные электронные группы, как M83 или Underworld. Так вот, тогда на техно-танцполе играла Нина Кравиц. До нее выступала пара французских диджеев, и на танцполе было человек 100–150. Как только заиграла Нина, там народ выстроил