перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Опыты

Можно ли научиться петь за три часа

Развлечения

Музыкальные школы для взрослых обещают за три часа научить правильно тянуть ноты, за несколько занятий — освоить пение настолько, чтобы не давать петуха в караоке, а за курс — раскрыть в себе артиста. Корреспондент «Города» Елена Ванина начала с посещения мастер-класса американского оперного певца.

В рекламном проспекте курса сказано, что они могут всего лишь за день научить петь любого. Даже того, кто считал, что у него нет ни слуха, ни голоса. Там обещали, что я научусь правильно дышать и правильно произносить слова в песне, но главное — я «научусь чувствовать свой природный голос и управлять им». Я не умею петь. Думаю, можно даже сказать, что я не умею петь категорически. Так я решила еще в 5 лет, и с тех пор моя уверенность в этом только крепла. Все началось в детском саду: однажды на занятиях по музыке нам объявили, что сегодня будут вы­бирать девочку на роль главной снежинки. Она и исполнит главную песню на новогоднем празднике. Сказать, что я хотела получить эту роль, — не сказать вообще ничего. Учительница по пению, похожая на злобную черепаху, выстроила крошечных девочек в ряд и, плюхнувшись на стул рядом с пианино, заголосила: «Пойте!» Может быть, я решила, что это мой последний шанс, может быть, испугалась, но вместо того, чтобы запеть, я завопила на весь зал. Вложив в этот крик всю свою любовь к пению. Через секунду надо мной навис гигантский рот с накрашенными красными губами. Рот орал: «Ванина, у тебя нет ни слуха, ни голоса. Никогда! Слышишь! Никогда вообще! Больше! Не пой! Встань в угол и слушай, как поют девочки». Прошло больше двадцати лет, и я наконец решилась ­ослушаться.

«So-omewhere over the rainbo-ow wa-a-ay u-u-up high», — несется из одного из классов ласковый женский голос. «Вам туда», — приветливо указывают мне на дверь. На ту самую дверь, за которой чистый женский голос уверенно берет одну ноту за другой. «Это запись?» — с надеждой спрашиваю я. «Ну что вы, — улыбается администратор, — это одна из учениц». Я думаю развернуться и убежать, пока не поздно, но все-таки захожу внутрь. В небольшом классе сидят несколько нарядных накрашенных девушек, похожих на участниц ­кастинга шоу «Голос». Джастин Ли Миллер — учитель, американский оперный певец, который, помимо этого, поет в мюзиклах по всему миру, а в свободное время ездит по Европе с мастер-классами. Улыбчивый, красивый, похожий на блюзмена из американского кино про Новый Орлеан, Миллер критически разглядывает ученицу — блондинку с вьющимися волосами, заканчивающую колыбельную из «Страны Оз».

Фотография: Анна Шиллер

«Так, стоп, спасибо», — прерывает блондинку Джастин. Девушка вопросительно смотрит на него. «Почему ты делаешь такие странные паузы? Спой на одном дыхании», — Миллер встает напротив ученицы. Она поет. «У тебя не получилось. Пой быстрее. Еще быстрее». Девушка поет, как ускоренная кассетная запись. «Представь себе, что к тебе приходит молодой человек и говорит… — тут он переходит на ломаный русский, — я льюблью… — Миллер выдерживает картинную паузу, поднимает глаза к потолку и затем продолжает: — Тебья». «Ну, я бы подумала, что он врет», — отвечает смущенная блондинка. «О! Именно! Из-за твоих пауз зритель думает то же самое. Он тебе не верит».

«Каждая песня, которую ты поешь, — объясняет Миллер, — должна быть адресована конкретному человеку. Ты должен придумать, кому именно ты ее поешь сейчас и зачем». Я, как прилежный ученик, представляю себе конкретного человека. В теории все звучит отлично. Но на практике то, чему учит сейчас Джастин Ли Миллер, так же далеко от меня, как квантовая физика. В центре комнаты уже новая девушка, в белом пиджаке, она поет песню из мультика «Анастасия». Мне становится все хуже и хуже. В паузах девушка шмыгает носом, откашливается, ­ходит туда-сюда. Миллер довольно улыба­ется, и уже понятно, что именно он скажет. «Да-да, — думаю я, — все верно. Но, черт возьми, она хотя бы поет».

Фотография: Анна Шиллер

Миллер наконец прерывает ее: «Кто ты?» «Я принцесса», — довольно отвечает она. «Как ты думаешь, как двигается принцесса?» — «Я вам лучше покажу». И начинает расха­живать по комнате, кокетливо покручивая бедрами. Миллер сдержанно кивает: «Окей. Но я все-таки имел в виду грацию. Вытянись, как балерина. И, умоляю, никогда не закрывай глаза, когда поешь. Это правило касается всех. Закрыть глаза — это закрыть ставни. Дома никого!»

Пока девушка-принцесса еще раз вживается в роль Анастасии, снова закрывает глаза, не вовремя чешет затылок, неловко пытается помочь себе рукой, я думаю о том, какие же мы, русские, все-таки деревяшки. Как сложно нам дается каждое движение — от простой улыбки в магазине до танца или пения. Все это мы, естественно, умеем. Но только когда выпьем. «Стоп-стоп-стоп», — в очередной раз останавливает девушку Джастин. Кажется, она уже готова расплакаться. «Ты не рассказываешь историю. Нас должно трясти от того, как ты поешь, а ты переминаешься с ноги на ногу. Тебе же грустно, — и тут он вскакивает на ноги. — У тебя рухнула вся жизнь, понимаешь?» Девушка обреченно кивает. «Так покажи это нам!» Я думаю, оттого мы и веселимся так отчаянно, выпив лишние сто грамм, что в трезвом состоянии каждое движение на людях дается нам с настоящей болью.

Фотография: Анна Шиллер

«Почему вы не двигаетесь, когда поете? — искренне недоумевает американец. — Вы можете себе представить, чтобы певец пел на сцене вот так», — тут Джастин замирает как столб, одной рукой держит микрофон, а другой характерно разрезает воздух, как бы помогая собственному голосу быть выразительнее. На лицах появляются улыбки узнавания. «Конечно, да!» «На сцене? Певец? Так?» — еще раз показывает Миллер. «Да-да!» — довольно кивает аудитория. А Кобзон? А Юрий Антонов? Ротару? Пугачева? Великая русская традиция поющей руки. Миллер, похоже, понимает, что все несколько сложнее, чем ему казалось. Архетип за три часа не вытравить. Но он не сдается. 

«Ты», — неожиданно голос Джастина Ли Миллера обрушивается на меня снежной лавиной. Я с оторопью поднимаю глаза. Со всех сторон на меня смотрят улыбающиеся лица. Миллер указывает в центр комнаты. Руки холодеют, ноги становятся тяжелыми. Я встаю, выхожу в центр и смотрю на небольшой класс перед собой: несколько добродушных девушек, веселый американец. Кого тут бояться? Однажды я пела «Черный ворон» на весь «Жан-Жак». «О нет. Только не «Черный ворон», — останавливаю я себя. И продолжаю глупо улыбаться. Молчание затягивается. И тут я понимаю, что не помню ни одной песни. «Ну?» — призывно кивает Миллер. Девушки поглядывают с недоверием. «Я не могу, простите», — бубню я еле слышно. «Можешь», — с какой-то садистской ­уверенностью говорит Джастин. Ладно, успокаиваю я себя, даже самое плохое ­когда-нибудь заканчивается. 

Фотография: Анна Шиллер

Буду петь «Темную ночь», наконец решаюсь я. Выбор, прямо скажем, неочевидный. Но делать нечего — этой песней все детство меня убаюкивала бабушка, и слова ее я знаю — как азбуку. И я начинаю петь. Я смотрю на трещину на стене, и мне кажется, что с каждой секундой она становится все больше и больше. Еще немного, стена треснет, и я улечу в черную пустоту. Но этого не происходит. Мой голос скрипит и трещит. Дыхания не хватает. Я перехожу на громкий шепот и чувствую, как мое лицо постепенно становится красно-бордовым. Ничего. Бывали в жизни моменты и похуже.

«Ну, — выдыхает Миллер, — это было специфически». Как будто я сама не знаю, что это было ужасно. «Знаешь, возьми на октаву повыше и добавь больше драмы», — вдруг срезает меня он. У меня отвисает челюсть. «Больше чувства и драмы, я же сказал. Знаешь, как ты поешь? — он вскакивает и в миг оказывается рядом со мной. — Вот так (Миллер ­делает постное лицо и бубнит безо всяких эмоций): «Я люблю тебя, так люблю, так, что, если ты меня не полюбишь, я умру». «Наверное, потому что я не умею петь?» — я начинаю слегка выходить из себя. «А зачем тебе вообще петь?» — «Э, потому что хочется?» — «Да! Тебе хочется! Так, может, тебе хватит вот такого пения. (Миллер изображает счастливую домохозяйку, которая моет посуду и напевает себе под нос.) Я так хочу петь, что мою стакан, это отличный стакан, и я его мою. О, ну вот и тарелка. Я все помыла, пойду-ка причешусь». Он довольно смотрит на меня. Но напоследок все-таки показывает, как именно я могу взять ­октаву повыше.

Как поют выпускники школы

На этот раз чуть попроще, хотя я все равно чувствую себя медведем, которому нужно пройти по тонкому бревну. На строчке «Как я хочу к ним прижаться сейчас гу-ба-ми» я делаю три паузы в последнем слове, и мне кажется, что я достигла непревзойденной высоты. «Сто-о-о-оп», — снова командует Миллер. Я начинаю его ненавидеть. «Мало драмы!» — «Да какая драма, если я у меня голоса не хватает». — «А зачем тебе голос? Можно шепотом петь так, что будет прошибать. Думай о том, что ты поешь. О том, кому ты поешь. О себе думай. А не о своем несчастном голосе». Мне хочется кинуть в него чем-то тяжелым. Но я пробую снова. А потом еще раз. И еще. Пою тише, стараюсь интонировать, правильно делать паузы, иногда даже забываю о том, что голос мой звучит по-идиотски. В какой-то момент что-то внутри щелкает. Мне больше не хочется останавливаться. Меня накрывает волной тупого, детского счастья. Хочется петь перед этими шестью девушками двадцать часов подряд, пока мой и без того сиплый голос не исчезнет совсем. И в этот момент Миллер меня, естественно, останавливает: «Тут все еще далеко до идеала — но ты поняла направление моей мысли?»

Я ехала домой на машине и вместо того, ­чтобы включить музыку, пела сама. Я пела дома. С радостью пела, чтобы показать, как позорно я выступила на этом занятии, а потом еще раз, чтобы показать, что теперь я пою иначе (на самом деле — нет). Еще через пару дней у меня дома были готовы убить Джастина Ли Миллера, а та детская учительница уже не казалась окружающим такой мегерой. И мне пришлось успокоиться. Но на этот раз ненадолго. Так что — заранее простите.

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить