перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Советы старейшин Валерий Плотников, фотограф

Автор самых известных снимков Высоцкого и Влади, Валерий Плотников зафиксировал лица множества других видных деятелей культуры от Лили Брик до Дмитрия Лихачева и сформировал представление о фотопортрете задолго до появления в России глянца и галерей.

Искусство
Валерий Плотников, фотограф Фотография: Игорь Мухин
  • Мы с вами в Москве встречаемся, но вы же большую часть времени в Петербурге проводите, да?
  • Да, но дело в том, что так исторически сложилось: я живу на два города, и, слава богу, у меня мастерская там и мастерская здесь. И квартира там, квартира здесь. И даже машина там, машина здесь. Но в Петербурге я живу, а здесь все-таки больше работаю. Очень удобно и выгодно получать гонорары в Москве, а проживать их в Петербурге. Хотя надо иметь энергию и здоровье, чтобы вот так мотаться туда-сюда. Сейчас, правда, «Сапсан» запустили. Я был, кстати, его первым пассажиром. Я вспоминаю свои студенческие поездки, тогда это был поезд «Юность», недорогой, но шел, по-моему, семь с половиной часов. Кстати, мне в свое время очень понравилось предложение Анатолия Александровича Собчака. Он мне говорит: «Валера, а что ты ездишь на поезде, на самолете гораздо быстрей». Я говорю: «Анатолий Александрович, у вас до Шереметьево машина, и в Пулково встречает машина. Вот и почувствуйте разницу».
  • Ваша привязанность к городу выразилась в псевдониме Валерий Петербургский?
  • Да, в 1970 году я его взял. Правда, это на дураков все рассчитывалось, потому что можно было с самого начала догадаться, кто же это такой. Но мне было приятно, когда в одной крупной газете завотделом на летучке сказал: а что вы носитесь с этим Плотниковым, вот сейчас появился фотограф Петербургский, не хуже вашего Плотникова снимает. Причем псевдоним довольно вызывающий был: мне из-за него не делали выставки, не публиковали под ним. Говорили: «У нас нет такого города — Санкт-Петербург, мы не можем вас представлять». Мало того, я в интервью еще расшифровывал этот псевдоним. Говорил, что буду носить его до тех пор, пока мой город опять не откажется от воровской кликухи. Естественно, это никогда не печатали.
  • А вы не боялись такое говорить?
  • Скажем так, тогда за это не расстреливали. Да и кто я такой? Я не Александр Исаевич и не Галич, так, мальчишка просто. И я объяснял, что, подобно Фиделю Кастро, который заявил, что не будет брить бороду, пока не построит социализм на Кубе, не буду менять псевдоним, пока город не переименуют. Так и вышло: пришел Собчак, увидел мои фотографии и вынес вопрос на референдум.
В годы обучения во ВГИКе

В годы обучения во ВГИКе

Фотография: из личного архива Валерия Плотникова

  • К Ленину, я так понимаю, вы без пиетета относитесь.
  • Какое там! Для меня он бандит. Как вы себе представляете, чтобы главарь банды был чист и свят, когда вокруг бандюганы, террористы, Джугашвили, Ор­джоникидзе и прочие? Я очень хорошо помню, как пришел к своему диссидентству. Я учился в советской школе, и нам рассказывали все эти замечательные эпизоды — как, например, господин Ульянов, сидя в очередной тюрьме, писал свои тезисы и должен был их передавать товарищам по борьбе на волю. А как передать, ничего же не перешлют. А оказывается, царский режим допускал, что к заключенному приходила невеста на свидание. Вот Надежду Константиновну Крупскую и избрали на партячейке невестой. И я подумал: ну нас же учат в школе, что врать нехорошо, а она солгала потом властям, и Ленин солгал. И я говорю, нет, ребята, что-то тут не так. А потом уже стало известно больше: и про баржи, полные священников, и про лагеря, и про все остальное.
  • Про фотографию вы тоже в школе поняли, что это ваше?
  • Не совсем. После школы я собирался и поступил во ВГИК на операторский факультет. А для того чтобы тебя допустили до экзаменов, нужно пройти предварительный конкурс. У нас конкурс был триста человек на место, надо было отдать свои фотографические работы. Но то, что я хочу заниматься именно фотографией, я тогда еще не понимал. Я же поступал на операторский факультет из-за Сережи Соловьева, с которым мы с четырнадцати лет знакомы и дружны. Мы предполагали создать такой мощный тандем режиссерско-операторский.
  • подписьВалерий Плотников глазами другого великого фотографа — Юрия Роста.Фотография: Юрий РостКак Калатозов и Урусевский?
  • Нет, скорее как Эйзенштейн и Тиссэ, как Пудовкин и Головня, как Ромм и Волчек. А если уж совсем по-честному говорить, то как Антониони и Джанни Ди Венанцо. Это было смыслом жизни, и я из-за этого поступал во ВГИК, потому что до этого я учился еще в художественном институте и заканчивал художественную школу при Академии художеств в замечательном классе, где были Олег Григорьев, поэт, и Миша Шемякин, и Юра Русаков. А на фотографию так все замкнулось уже волею судеб, потому что, когда я закончил ВГИК, было бездарное совершенно время вот этого запоя, застоя и всякой полной ерунды. Тарковского, Кончаловского и Климова гнобили тогда просто безумно. Все, что сейчас Валера Тодоровский изображает в фильме «Оттепель», загнулось. И в том кинематографе, который предполагался в дальнейшем, я участвовать совершенно не хотел, потому что всю жизнь я делаю только то, во что я верю, вот то, что мне самому нравится и где не надо изворачиваться, лгать, снимать Ульянова-Ленина, «Молодую гвардию» или черта в ступе. Поэтому я пошел в фотографию. К тому же — я ж лет с четырнадцати был в совершенно уникальном кругу. Я был знаком с Иосифом Бродским, Сережей Соловьевым, Львом Додиным — все это были просто друзья нашего такого кружка будущих кинематографистов с претензией, естественно, на гениальность. По Невскому ходили Сергей Довлатов, Виктор Соснора, Горбовский — была потрясающая, удивительная концентрация талантов.
  • То есть вас компания подтолкнула к тому, чтобы ее снимать?
  • Да. В детстве я был таким мальчиком при искусстве, мы вместе ходили с Сережей в филармонию, Эрмитаж, Русский музей, и мы знали о постановлении по Ахматовой и Зощенко. И я помню, допустим, что Ахматову я еще мог себе представить по картинам Альтмана, а вот как выглядит Зощенко, никто из нас не знал. А ведь он тогда еще был жив еще. Пройди он по Невскому, никто не обратил бы внимания. И вот как-то меня это просто двинуло: коль скоро меня окружает такое количество людей, то надо их снимать. А во ВГИКе меня уже просто жизнь взяла за горло, потому что я-то понимал, кто чего стоит, и до всяких званий народных артистов и лауреатов госпремий снимал Володарского, Катю Васильеву, Маневича, благо все это были мои друзья.
Плотников на выставке своих фотографий.

Плотников на выставке своих фотографий.

Фотография: из личного архива Валерия Плотникова

  • Получается, это вы как миссию себе сформулировали?
  • Я просто не хотел, чтобы эти лица канули в бездну. Например, мой третий альбом целиком посвящен Высоцкому и, соответственно, Таганке, но не как театру, а как скопищу людей, которые были вокруг Таганки. В принципе, никто не запрещал снимать там Высоцкого, Любимова, Шнитке, всех-всех. Но тут ведь как: снимешь Любимова, я уж не говорю про Высоцкого, — получишь по шапке. А уж то, что не напечатают, практически гарантия, разве что за рубежом… Студийных съемок Высоцкого, насколько я знаю, две. Одна французская, другая американская. Потому что здесь фотографы точно знали, что это… ну не криминал, но за это не похвалят, да еще и вставят тебе, потому что пленка государственная, аппаратура государственная, лаборатории государственные и что ты переводишь химикаты на каких-то там людей, далеких от официальной культуры.
  • Какие-то риски были в этом занятии?
  • Риск был только один: у меня была семья уже и дети — и надо было каким-то образом жить. Другое дело, что я же снимал и советских актеров, и снимал достаточно хорошо, и меня выручало то, что одна и та же фотография публиковалась пятнадцать-двадцать раз. А гонорары были рублей 9–12, притом что бутылка коньяка стоила примерно столько же. Если делать каждый раз что-то новое, можно было просто сдохнуть. Самой замечательной работой была реклама всяких «Союзплодимпортов», платили там хорошо. У меня даже сохранилась реклама водки, где Никита Михалков в качестве модели выступает.
  • Фотограф Валерий Самарин рассказывал про то, как он подрабатывал в студенческие годы тем, что печатал фотографии Высоцкого и продавал их по почте. Я так понимаю, об авторских правах даже речь не шла.
  • Абсолютно. После Володиной гибели мне позвонил знакомый лаборант и сказал, что где-то за ГУМом печатают мои фотографии и продают в день на пять тысяч рублей — мол, приезжай. Это новые «жигули» столько стоили. Я говорю: как ты себе это представляешь, если на Красной площади, где все прослушивается-протаптывается и проглядывается, они совершенно спокойно продают эти фотографии? Даже если представить себе, что они стоху в день дают милиционеру зарплатой… Да они запросто скажут — мол, тут автор появился, сделайте так, чтобы мы его больше никогда не видели.
  • А вы сами в семидесятые в каких условиях работали? В лаборатории ­какой-то?
  • Нет, у меня ничего не было, у меня даже камеры тогда толком не было. Вечная память фотографу Эдику Крастошевскому, он мне давал свой «Хассельблад», чтобы я снимал. Представляю себе — да если бы у меня сейчас кто-нибудь попросил «Хассельблад», я просто удавился бы. Какая лаборатория?! Весь почти альбом Высоцкого снят на кухне. Была большая кухня, покрытая кафельным полом, с характерными шашечками. И когда эти снимки появлялись в «Советском экране», то приходили потом гневные письма: как не стыдно вашему фотографу, он снимает наших любимых актеров в туалете! Потому как кафельный пол тогда для всех был однозначным признаком общественного туалета.
  • Вы чувствовали тогда, что фиксируете некую уходящую натуру?
  • Да. Все это было уже на излете страны и времени.У нас в городе просто еще доживали люди в очень небольшом, таком уже истончившемся слое, которые были действительно еще оттуда. Я помню эту публику — когда по Невскому не ходили, а вышагивали, понимаете, прогуливались. И руку у дамы целовали, наклоняясь к руке, а не подтягивая ее к своим губам. Сейчас забавно смотрится и в кино, и в театре, когда, желая показать, что называется, свою воспитанность, человек вот так себя ведет. Колоссальная разница. И я уже тогда понимал, что все эти «философские пароходы», расстрелы, лагеря, геноцид собственного ­народа не могут пройти бесследно. Когда уничтожали человека за то, что он знал три языка, или за то, что у него не было мозолей на руках, или за то, что он священник… И вместе с тем вокруг тебя Александринка, Аничков дворец, ­Садовая — немые свидетели другой эпохи. Хотя Петербург был уже тогда уездный, разваливающийся, он был просто жалок. Но в нем еще доживали эти люди. А сейчас их уже нет. Сейчас как? Мне вот говорят, что у нас интел­лигенцией считается человек в очках, играющий на скрипочке или закончивший, там, институт культуры… К интеллигенции это никакого отношения не имеет.
  • То есть у вас такое классовое представление об интеллигенции?
  • Нет, не классовое. Человек должен родиться таким. Интеллигентность — это мудрость сердца. Интеллигент — это человек, который никогда не позволит себе унизить другого. Из тех, кого я лично знал, это Дмитрий Сергеевич Лихачев, это Григорий Михайлович Козинцев, это Даниил Гранин… Мало того, я всегда стараюсь снимать только тех, за кого могу отвечать. Я, например, Шаляпина не стал бы снимать, потому что — да, Бог дал ему безмерный талант, но, знаешь, вот есть люди, которые считают, что талант им дан, но они должны быть благодарны Богу за это. А есть такие, как Шаляпин, которые считают, что если дан талант, то теперь они могут, грубо говоря, срать на весь мир.
  • Получается, у вас все счастливо сложилось. Вы занимаетесь тем, что вы любите, и от этого имеете некий достаток. Немногим фотографам удалось себя так поставить, что им заказывают то, что они и так делают для себя.
  • Я снимал и снимаю то, во что верю. У меня были совершенно разные эпизоды в жизни, были совершенно голодные дни, когда я не знал, что я буду есть и буду ли есть вообще. А потом уже, когда у меня все сложилось и публиковали меня буквально каждый день, разные фотографы стали говорить — вот, мол, Плотников хорошо устроился, снимает всяких известных артистов, попахал бы лучше с наше. А я говорю: ребята, никому не возбраняется снимать так называемых моих персонажей. Я ни с кем не подписывал контракты, ни с Пугачевой, ни с Янковским. Я просто снимал, и люди мне доверяли и снимались с удовольствием. Но до шестидесяти лет я практически ни разу не был в отпуске, был вынужден иметь свою аппаратуру, а это очень большие риски. Пленка кодаковская стоила семь рублей, а в моем «Хассельбладе» ее хватало на 12 кадров. Стипендия во ВГИКе была 28 рублей — это четыре пленки. Но я все равно шел напролом, например, сообразил, как преодолеть в «Хассельбладе» так называемый стоп-дурак, который запрещает тебе больше 12 кадров делать. И один лишний кадр удалось с пленки снимать. У меня флешметр был самодельный. Веревочка метра три длиной и узелочки на разные диафрагмы. Все это безумно сложно было делать. Но зато сейчас у меня удивительное есть ощущение, что, слава богу, я никому не должен, и все, что мог, я уже совершил.
  • А выставлять свои достижения вам интересно, показывать их тем, кто не застал ни эпохи, ни людей?
  • Я все время выставляюсь. Но, понимаете, приходят люди, смотрят на снимок и спрашивают: а это кто? А это, вообще говоря, Иннокентий Михайлович Смоктуновский. Я не могу сказать, что я с радостью к этому отношусь. Получается, что помимо персонажей мы лишились нормальной публики. Не того бомонда, что собирается раз в месяц у Свибловой, а такой естественной публики. Хотя, может, она и есть, но, за редким исключением, это все не мои люди. Я ничего против не имею, но тут как в том грузинском анекдоте: у них своя компания, у меня своя компания — и все нормально.
Последние годы Валерий Плотников снимает нечасто — в основном фотограф занимается каталогизацией и публикацией своих архивов.


Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить