перейти на мобильную версию сайта
да
нет
Архив

NME Russia

«Афиша» продолжает вспоминать главные феномены в истории здешней музыкальной журналистики. В очередном выпуске — недолговечная, неоднозначная, но по-своему важная местная версия одного из главных английских музыкальных журналов NME. Воспоминания Анны Дородейко прилагаются.

что это было Российская версия легендарного английского журнала New Musical Express прожила очень недолгую, очень счастливую для редакции и очень противоречивую для ее героев и читателей жизнь. Экзальтированный и сверхсубъективный NME кому-то казался бестолковым, а кому-то — в лучшем смысле бескомпромиссным. Кому-то он запомнился только частым употреблением слов «нах», «фукин» и «мля», скандальными интервью и репортажами с концертов, в которых авторы на голубом глазу расписывались в незнакомстве с творчеством выступающих музыкантов. Кому-то — открытием замечательной команды «Я и друг мой грузовик», возведением в статус локальных кумиров «Детей Пикассо» и «Мультфильмов», культивированием множественных The …s и всевозможным, как писали в журнале, рок-н-роллом (вокалист группы Motorama Влад Паршин часто вспоминает, что именно с NME начался его интерес к новой британской музыке). Музыканты были обязаны NME славой или устраивали против него протестные концерты, фанаты журнала ревели в переходах, покупая последний номер, а ненавистники писали на форумах и в ЖЖ десятки злорадных комментариев о стиле журналистки Ани Дородейко. Задело если не всех, то очень многих, попыток писать в России про музыку в обаятельно хамской традиции английской журналистики за редкими исключениями больше не наблюдалось, а слухи о перезапуске NME, не считая любительских проектов в интернете, так до сих пор и не подтвердились.

 

Руслан Шебуков

главный редактор NME Russia (2001–2003)

«Сначала мы хотели сделать не NME, а Melody Maker, потому что он был повеселее. Но пока мы вели переговоры с англичанами, Melody Maker закрылся, и многие люди оттуда перешли в NME. Еще тогда Сева Новгородцев вел переговоры с Q, но не договорился; невозможно, это было связано со слишком дорогой лицензией — у NME была раза в три дешевле. Мне тогда Q не очень нравился: это солидный и достаточно серьезный журнал, а Melody Maker и NME были более легкими и молодежными. Когда мы начали уже издавать NME в России, в Англии он тоже стал как Melody Maker — ненавязчивый журнал с отличными интервью, отслеживающий самые новые тенденции. И тогда, и сейчас это был и есть самый интересный журнал о современной молодежной музыке. Вообще, мы и идеологию, и эстетику взяли из английской версии, сначала почти ничего не придумывали. Через полгода-год мы освоились, и у нас появились свои оригинальные фишки.

Мне всегда казалось, что в России большая проблема с журналистами. Она всегда была и всегда будет, потому что у нас исторически очень плохая школа. На тот момент я не видел достойных авторов, которые могут свежо и оригинально выражать свои мысли. Проблема состоявшихся авторов в том, что они не генерируют новое, а пересказывают то, что до них было сказано уже много раз. Английская журналистика, причем не только музыкальная, мне нравится тем, что у них во все издания стараются привлечь молодых новых авторов, а те, кто пишут годами, тоже стараются не отставать.

 

 

«Когда мы поехали знакомиться с английской редакцией, я спросил, какие у них основные принципы. Нам ответили — никогда не высылайте интервью на заверку музыкантам»

 

 

Главная наша звезда — Аня Дородейко — была очаровательна в первую очередь тем, что никогда не писала никаких статей. Она нашла нас по объявлению, а все заявки мы обязательно рассматривали; через полгода публикации объявлений через меня прошло около тысячи авторов, из которых остались только десять. Из этих десяти, которые написали в первый номер, до последнего осталась только Дородейко. Я был открыт ко всем и прилежно читал все, что нам присылали. Либо людей не устраивали гонорары, либо нас не устраивал их профессиональный уровень. И, естественно, мы хотели, чтобы была оригинальность и были интересные идеи. Вот с идеями всегда было очень-очень плохо, особенно у старых авторов.

На нас часто наезжали. Например, Чача из группы «Наив» возмутился, что якобы рекламирует Sprite — а нам бы такое в голову не пришло! Потому что на одной полосе было интервью с ним, а на другой — реклама. Мне кажется, это был скандальный пиар-ход — они решили с нами посраться, а мы поддержали эту идею и пронесли конфликт через несколько номеров. То же самое всегда было у англичан, причем не только у NME. Когда мы поехали знакомиться с английской редакцией, я спросил, какие у них основные принципы. Нам ответили — никогда не высылайте интервью на заверку музыкантам, потому что ничего хорошего из этого не выйдет: вы получите выхолощенный, скучный материал и поругаетесь с музыкантами на всю жизнь.

 

На историю с Земфирой мы пошли сознательно. Нам было интересно проверить, правда или нет, что про нее говорят. Интервью с ней делала Ира Филиппова — она очень толерантный человек, очень добрый, ее все любят, она никогда ничего плохого ни про кого не писала. Ира сделала интервью, и мы решили отправить его почитать самой Земфире, точнее, ее пиар-менеджеру Рите Митрофановой. Они, конечно, изошли говном. Почему? Мы же писали то, что музыкант говорит — ничего не приукрашивали и не придумали от себя. Как было, так и написали — там было, конечно, слово «жопа» и еще какие-то буковки зачеркнутые. Они прислали нам письмо с требованием интервью ни в коем случае не печатать — мол, неприятностей не оберетесь. Мы, конечно, очень обрадовались и сначала сделали комикс про то, как брали это интервью, а потом его опубликовали. Земфира угрожала нам всеми карами, говорила, что нам больше не даст интервью ни один музыкант в этой стране. Но ничего, как-то прожили, было довольно весело.

Журнал закрылся из-за денег. С одной стороны, всегда была проблема дистрибуции, а с другой — у нас в стране до сих пор нет нормального музыкального рынка. Доходы западных журналов во многом складываются из денег рекламодателей: ими выступают организаторы концертов, лейблы. В нашей стране организаторы концертов никогда не вкладывали деньги, а в лучшем случае давали бесплатные билеты. То же самое со звукозаписывающими компаниями, поскольку у нас всегда было развито пиратство и официальные продажи были очень низкими. Что касается одежды, то молодежные фирмы считали, что наша аудитория им неинтересна, да и всяких New Yorker с Pull & Bear тогда еще не было. Были какие-то сигаретные и пивные компании, но эпизодически. Журнал всегда окупался, но доход приносил только иногда: например, у нас рекламировались какие-то банки, и одна такая кампания могла окупить несколько номеров. Если бы этим занимался более серьезный издательский дом или хотя бы у наших издателей были более серьезные намерения, может, мы бы до сих пор существовали. Затрат было не очень много, печать была дешевая, зарплаты у нас были тоже небольшие — а под конец дистрибьюторы, которые брали у нас журнал, брали нас уже бесплатно, потому что знали, что продадут тираж.

 

 

 

«Когда пишешь то, что есть, — это уже само по себе сенсация в нашей стране. Мы всегда писали то, что думали»

 

 

Сейчас с изданием NME в России чисто теоретически проблем быть не должно. Другой вопрос в том, что сейчас на журналах много не заработаешь. С другой стороны, у нас еще не все регионы охвачены интернетом, и когда я спрашиваю у знакомых, покупали бы они сейчас такой журнал, они говорят, что покупали бы. В то же время у нашей аудитории — с 14 лет примерно — отношение к печатным изданиям изменилось, и даже если журнал будет в тысячу раз интереснее сайта, они все равно вряд ли станут его покупать. Но если даже выпустить это в интернете или там сделать приложение для айпэда, то с этим проблем быть не должно. У нас нет ни одного издания, которое было бы посвящено музыке и его было бы интересно читать. Если бы сейчас появился журнал, к которому бы кто-то относился серьезно — издатель, редактор, все остальные…

После закрытия NME я начал делать журнал Upgrade Special (издание о компьютерах. — Прим. ред.), который в декабре прошлого года закрылся. Многие из тех, кто занимался технической стороной журнала, — верстальщик, корректор, литредактор — тоже остались. Никакой разницы именно с точки зрения технологии производства не было.

Когда пишешь то, что есть, — это уже само по себе сенсация в нашей стране. Мы всегда писали то, что думали. Мне кажется, что самое главное в музыке — это не то, сколько аккордов знает человек и как технично он их воспроизводит, а другое. Начиная от того, с кем он встречается, от желтых бульварных аспектов, и заканчивая тем, действительно он крут или нет. Кто действительно крут, а кто не очень. Если человек записал хорошую песню, мы так и пишем: он написал хорошую песню. А если в следующем году выпустил говно, мы так и пишем: говно, что поделать. То есть была, например, группа The Strokes, про которую мы решили, что, что бы они ни делали, мы всегда будем писать хорошо. Это наше личное мнение, и пошли все в жопу. Это позиция. Когда издание имеет позицию, это, с одной стороны, для нашей страны очень большая редкость, а с другой — это всегда хорошо. Я всегда бы с удовольствием читал какие-то издания, у которых была бы своя собственная позиция. И пусть она не совпадает с моей точкой зрения — все равно их за это стоит уважать».

 

После того как NME закрылся, защищать The Strokes стало некому

 

 

Ира Филиппова

заместитель главного редактора NME Russia (2001–2003)

«Нам было очень важно, чтобы люди писали то, что у них в голове, чтобы они опирались не на общественный вкус, а на свои чувства и эмоции. Чтобы это не было похоже на стандартные статьи в других журналах — из-за этого же мы не взяли много известных авторов. Зато, например, очень интересно было работать с Аней Дородейко. Она, бедная, переписывала миллион раз свои первые тексты — мы видели, что у нее что-то очень интересное в голове, но она никак не может это все сформулировать. И нам очень нравилось работать с такими авторами, из которых перла любовь к музыке и у которых были свои мысли, даже если они как-то еще не очень хорошо сформировались в стройный текст.

В Англии музыканты понимали, что если NME пришел, то нужно быть готовым к тому, что будет написана правда, и не надо пытаться кем-то там притвориться. Ну и у нас были тоже известные истории: с тем же самым моим интервью с Земфирой по меркам английского NME все было совершенно нормально, а по стандартам российской прессы на тот момент — ненормально. Вообще я считаю, что «Афиша» довольно давно похожа на наш NME. Не в том смысле, что вы пытаетесь на нас быть похожими, просто сейчас это уже стандарт и норма, что журналы открыто высказывают свое мнение, и это хорошо.

Мы очень старательно слушали русские группы, причем по возможности старались находить совсем неизвестные, молодые и начинающие. Мне кажется, что такие группы, как «Дети Пикассо» или «Я и друг мой грузовик», довольно сильно раскрутились благодаря нам — во всяком случае, мы их прославляли изо всех сил. И наоборот — насколько это возможно, старались не писать о группах, о которых тогда писали все. А если писали, то как-то необычно: ездили на какие-то большие гастроли с «Ногу свело!», в Ригу в студию к Brainstorm — то есть какие-то вещи делали такие внутренние, которые на тот момент в России мало кто вообще делал. Не просто встретиться и задать вопросы про альбом и разойтись, а именно просуществовать какое-то время в мире музыканта.

 

В те годы, когда о них писал русский NME, группа «Я и друг мой грузовик» еще не потеряла местоимение в названии и звучала так

 

 

Многие поклонники Земфиры писали спасибо, потому что такого живого интервью с ней они не читали никогда и нигде. Поэтому я считаю, в этом и заслуга NME в принципе: на то он и NME, чтобы показывать все каким оно есть. Читателям это и нужно. С возрастом я понимаю, что мы тоже иногда перегибали палку и надо было иногда вести себя помягче, потому что есть какие-то артистические потребности у разных музыкантов. Но на тот момент нам хотелось отрываться, быть злыми и требовать того, что требует английский NME, и чувствовать себя с ними заодно.

 

Сейчас смешно относиться к бумажным журналам просто строго, потом что информация есть везде. А бумажный журнал сейчас должен быть игрушкой, сейчас нужно просто веселиться, я считаю. Появись NME сейчас первый раз, он бы, я думаю, выжил — ну, может быть, прожил бы подольше во всяком случае. В Англии NME уже не так громок и переживает не лучшие времена, потому что они там хотя бы в силу возраста журнала уже наигрались. А мы, получается, на пятьдесят лет отстали от жизни — зато можно отрываться сейчас. Сейчас, когда есть такая возможность, я бы повеселилась, пожалуй.

После NME я занималась, во-первых, переводами — в частности, перевела роман Ника Кейва «Смерть Банни Манро». Я очень давно хотела заниматься книгами, и мне очень помог Илья Кормильцев, с которым я как раз познакомилась через NME. Работала в некоторых журналах, в частности, в Total Film главным редактором, сейчас работаю в журнале «За рубежом», а еще организовала детский книжный клуб».

 

Аня Дородейко

корреспондент NME Russia (2001–2003)

Мне было 16 лет, я закончила школу, поступила в университет на экономический и не знала, чем заняться летом. Искала какую-то работу в интернете и подумала, что, наверное, я умею писать. Нашла странное объявление на каком-то сайте типа job.ru про то, что совершенно новому журналу про музыку требуются совершенно новые авторы. Ответила. Связалась с Ирой Филипповой. Написала какой-то фичер про Ричарда Эшкрофта с биографическими пассажами, какими-то кусками из интервью… Ира с Русланом стали всячески меня подбадривать, говорили, что им нравится, как я пишу, и было бы классно, если бы мы продолжали. Так и началось. Я думала, что журнал для меня будет просто на лето, но потом стала совмещать — писала ночами, одновременно готовилась к контрольным и так далее. До NME я писала только сочинения в школе и на вступительных экзаменах. А, и еще письма в журнал «ОМ». Они их даже печатали. В одном номере мое письмо разбили на пять секций и опубликовали как пять разных.

Для многих людей университет становится местом, которое формируют качества человека. Для меня таким местом стал журнал. Из-за приключений, в которые мы пускались, из-за возможностей, которые открывались, из-за интересной работы, которую мы сами себе выдумывали. Мы хотели сделать журнал очень живым и настоящим; хотели писать так, как мы по-настоящему думаем. У нас даже не было представления о том, что что-то нельзя делать, потому что это кому-то не понравится и тебе не дадут билетов на концерты. По крайней мере у меня не было. Я была очень наивна и писала так, как писала, в этом не было никакой специальной концепции.

Были моменты, когда мне, скажем, давали три диска, и я сидела за компьютером часа четыре, совершенно не зная, о чем писать, с какой-то пеленой между глазами и экраном, не представляя, с чего начать и о чем это вообще будет. Были, конечно, рецензии, которые получались не только с моей точки зрения плохо, а вообще совсем плохо. Например, один раз мне дали написать рецензию на диск группы Sum 41. Через четыре часа перед монитором я почему-то начала проводить какие-то параллели с 1941 годом — это было, что называется, completely inappropriate. В результате закончила эту рецензию и зачем-то послала ее в редакцию. Редактор вызвал меня обеспокоенный и спросил, считаю ли я, что это смешно, и что вообще со мной и с моей головой. Это не опубликовали, к счастью.

 

 

 

«Например, один раз мне дали написать рецензию на диск группы Sum 41. Через четыре часа перед монитором я почему-то начала проводить какие-то параллели с 1941 годом — это было, что называется, completely inappropriate»

 

 

Интервью с Борисом Гребенщиковым я запомню навсегда. Жалко, что в его грандиозном присутствии все мои вопросы показались лишенными смысла и практически стерлись у меня из головы, а его ответы были коротки и без намека на желание развить этот странный разговор. С тех пор каждый раз, когда я хочу себя за что-нибудь морально наказать, я вспоминаю острое унижение от того интервью, и срабатывает прекрасно.
 Но счастливых моментов было тоже столько, что не пересчитать. Например, телефонное интервью с Гэзом из Supergrass — я даже не помню, что он рассказывал, но мне потом целый день хотелось прыгать в высоту. Еще мы несколько раз ездили в студии к музыкантам — изучать процесс записи альбома и задавать вопросы про фанаток и наркотики в неформальной обстановке. Как выяснилось, в наши дни мало кто предпринимает попытки воссоздать тот легкомысленный образ жизни из 1970-х, который определяют как рок-н-ролльный, но некоторые это все-таки делают. Например, у группы The Cooper Temple Clause в студии были, кажется, целых две бутылки «Джека Дэниелса» в комнате отдыха, в художественном окружении разного мусора.

Я закончила-таки свой университет и уехала в Англию, где стала работать на BBC. Я решила научиться радио, делала всякие сюжеты, у меня была своя программа. Про музыку рассказывала в том числе. Была программа «Эксперты с улицы» — моим любимым занятием в ней было делать трех-четырехминутный сюжет про совершенно новую группу, про которую мало кто в России слышал. Я ее находила, брала интервью, смешивала его с музыкой. Еще я раз в месяц пишу колонки в журнал «За рубежом» о разных британских вещах — околокультурых, околополитических, околосоциальных, — то есть про самые горячие темы, которые здесь обсуждаются.

 

Музыка — это одна из тем, про которые интересно писать, но таких тем очень много. Мне не хочется на ней зацикливаться, хотя то, что со мной произошло в самом начале — в моей юности, — было очень классно и интересно. Меня часто обвиняли в том, что я непрофессиональный человек и что у меня недостаточно каких-то познаний в музыке или истории журналистики. Что правда, наверное, потому что все, что я почерпнула, я почерпнула сама из интернета или из MTV английского и из каких-то журналов. Но на более серьезный, более умный, что ли, уровень музыкальной журналистики мне не очень интересно переходить. Мне сейчас интереснее писать на более широкий спектр тем. Сейчас столько людей прекрасно и захватывающе пишут в блогах, соцсетях и интернет-изданиях про новую интересную музыку, которую они откапывают, — не думаю, что меня их талантливой компании не хватает.

Нас обвиняли в том, что мы недостаточно много внимания уделяем какому-то серьезному анализу и можем с большой легкостью отфутболить альбом музыканта, который потратил много времени и сил на то, чтобы его создать. Мы могли использовать какие-то детские слова типа «дерьмишко». Но нашей целью не было стать серьезным аналитическим изданием — нашей целью было повеселиться и рассказать людям про интересные группы не только с точки зрения их музыки, но и с точки зрения того, какие они персонажи».

 

Некоторых персонажей из тех, о которых писал русский (и не только русский) NME, сейчас уже крепко забыли — вроде тех же The Cooper Temple Clause. Впрочем, вряд ли по вине журнала

 

 

Влад Буханцев

корреспондент NME Russia (2002–2003)

Регулярно писать для NME я начал в начале 2002-го, мне было 19 лет. Год был странный — меня отчислили за неуспеваемость с факультета журналистики МГИМО, я бегал от армии, подсел на Radiohead, но встречался с девушкой, которая была фанаткой Михаила Круга. Да еще работал в газете «Аргументы и факты» начальником отдела доставки. Так меня называли, чтобы не обижать словом «курьер». В сентябре 2001-го я побывал на концерте Muse, который одновременно был презентацией русской версии журнала, и решил, что мне хотелось бы там работать — хотя до этого музыкальной журналистики в моих планах не было. Я собрал в кулак всю свою наглость, написал и отправил в редакцию статью про Radiohead с пометкой «Срочно в номер!». Статья была откровенным говном, в номер ее, разумеется, никто не поставил. Но что-то там понравилось Руслану, и он пригласил меня в редакцию, где дал мне два диска для рецензий. Первый был Outkast, второй не помню, но тоже что-то хип-хоп-направления про «лизни мою конфетку». Я написал, отправил в редакцию, приехал на разбор — и 40 минут слушал Руслана, из слов которого следовало, что в журналистике мне делать нечего. Причем в любой. В принципе, я был готов прощаться, но Руслан дал мне шанс переписать рецензии. Обе появились в следующем номере. С этого все и началось.

Руслан и Ира заставляли меня переписывать тексты, которые, как мне лично казалось, написать лучше уже невозможно. Рекорд — рецензия на диск Papa Roach. Ее я переписывал пять раз. И потом еще шестой, потому что пятая версия не сохранилась — вырубилось электричество в здании. За эту школу Ире и Руслану я очень благодарен. У нас вообще была очень крутая команда, каждый автор, каждый сотрудник редакции был личностью. К примеру, Илья Викторов, отвечавший за внешний вид журнала, сейчас кумир мифического бложика leprosorium.ru с ником diliago. А еще были литредактор Илья Борисенко, Леся Нестерова, Аня Дородейко… Без каждого из них того NME не было бы. Мы приезжали на работу часам к пяти вечера — и разъезжались за полночь. Иногда ходили смотреть кино «про любовь» — так мы называли 453-й канал на нашем офисном телевизоре, который показывал порно. Собственно, этот канал был первым, что мне показал охранник Володя в мой первый день в офисе. Но особенно мы любили читать вслух письма наших читателей, которые называли нас дебилами, потому что Честер Беннингтон очень красивый, а мы, суки, этого не видим и нам никогда не понять… И так далее.

 

 

 

«Я бегал от армии, подсел на Radiohead, но встречался с девушкой, которая была фанаткой Михаила Круга»

 

 

Мне лично всегда больше удавались интервью. Я почти ничего не редактировал, как звучало в диктофоне, так и расшифровывал. Самое мое любимое интервью — с «Кирпичами», его я превратил в пьесу в трех частях с прологом и эпилогом. Хороший материал получился из встречи с Глебом Самойловым — но в основном потому, что Глеб приехал на встречу в практически невменяемом состоянии, нужно было просто записывать. Ну и «Запрещенные барабанщики» запомнились. Семь очень мрачных сорокалетних ростовских мужиков сели вокруг одинокого двадцатилетнего меня — и я забыл, зачем приехал. Таким же интервью и получилось. Никаким. Еще из яркого — в конце 2002-го меня на день отправили в Минск в составе турне-группы Найка Борзова. Он как раз выпустил «Занозу». Материал о поездке в итоге вышел так себе, но я помню, что на меня всю дорогу косились и сам Найк и вся его команда. Я им явно мешал. Непосредственно перед концертом в минском клубе ребята не выдержали, достали плюшку и начали готовиться к выступлению. А Найк посмотрел на меня и сказал: «Если ты об этом напишешь, я тебя найду». Я испуганно кивнул, про себя отметив, что теперь точно напишу. Но после концерта, уже в поезде, Борзов дал мне очень хорошее интервью, и я в качестве благодарности пошел на внутренний компромисс. В материал пошла сама фраза про «найду», а с чем она была связана, я не стал упоминать.

Издателям казалось, что если мы начнем ставить на обложку «ДДТ» и делать материалы исключительно о «Сплине» и Чичериной, то NME сразу начнут сносить с лотков восторженные читатели и деньги польются рекой. А нам хотелось писать об Interpol, Yeah Yeah Yeahs, The Hives и The Polyphonic Spree. О «ДДТ» и без нас хватало кому писать, например Play. И они точно не купались в золоте, я знаю, я там позже работал. Но на редакционную политику издатели пытались влиять и это, конечно, нам не нравилось. Закончилось тем, чем закончилось.

 

Выход лучшего альбома Найка Борзова пришелся как раз на время, когда жил русский NME

 

 

Особое отношение к NME была вызвано тем, что для нас не было авторитетов. Если мы считали, что альбом или концерт — говно, мы так и писали. Говно. И если автору альбома это не нравилось и он говорил, что больше с нами дела не имеет, — то и хрен с тобой, автор. Звезды любят чувствовать себя звездами, им нравится подобострастное отношение. А нам было все равно. Мы задавали любые вопросы и если человек отвечал — «да вы ох…ели такое спрашивать», мы эту фразу честно писали в итоговом тексте. Читателям это нравилось. Правда, ровно до тех пор, пока мы не проезжались тем же способом по их кумирам. А сами кумиры, если они обладали хоть какой-то самоиронией, как, например, Александр Ф.Скляр или Макс Покровский, с удовольствием принимали правила игры и участвовали в ней. Александр Лаэртский вообще троллил меня все 40 минут, что мы с ним беседовали, и это было очень весело. Но таких было немного. Большинство страшно обижались и либо дули губки, как Чичерина, либо, как тот же «Наив», писали про нас матерные песни. Чем, к слову, сделали нам такой пиар, за организацию которого сегодня в хороших конторах придется огромное количество бабла отдать».

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить