Режиссер «Медеи» Александр Зельдович: «Мне женщины интереснее, чем мужчины»

— Про ваш фильм «Медея» в фейсбуке очень много чего писали, и я вам буду зачитывать.

— Ругали?

— Ругали, но в феминистическом контексте.

— Класс.

— Но я вас сначала не об этом спрошу. Почему вы десять лет каждый фильм снимаете? Есть у этого логика, или это просто стечение обстоятельств?

— У этого нет никакой логики, это ****** [ужас], лучше бы почаще.

Я снимаю только по собственным идеям и по собственным, даже если они соавторские, сценариям. Я несколько раз пробовал что‑то снять по заказу, но никогда ничего не получалось: ни денег, ни славы. Замыслы возникают не так часто. Предыдущие картины получились, поскольку русская реальность менялась так быстро, что были желание и необходимость это как‑то осмыслять. А реальность не осмысляется как‑то за пару дней, то есть нужна дистанция.

«Москва» была про 90-е, «Мишень» была про нулевые. Каждое десятилетие закрывалось большим проектом. Был и фильм не так давно, который на всех парах развивался, потом разрушился.

— А что был за проект в 2010-е годы?

— Я хотел снять ремейк или оммаж «Сладкой жизни» Феллини, только не в Риме, а в Лондоне. Тогда был такой жирный русский Лондон. И я довольно часто бывал там. Лондон был главный альфа-город планеты. Мне это показалось крайне интересным, я немножко знал вот эту жизнь — не только русский Лондон, но и английский Лондон тоже. У проекта был очень хороший сценарий, который я написал в соавторстве с Ребеккой Ленкиевич, она соавтор Павликовского по «Иде», и Кристофером Хэмптоном (лауреат «Оскара» за сценарии к фильмам «Опасные связи» и «Отец». — Прим. ред.). Проект назывался «Sweet Life», но он остановился.

— Почему?

— Понятно, почему.

— В смысле, именно из‑за событий 2014-го?

— Да. И я начал искать какой‑то новый замысел. Эти паузы не потому, что мне хочется пауз. Это невыносимо, очень тяжело. Из‑за финансовых причин. «Москва» снималась долго, потому что был кризис 1998 года, и мы встали на полтора года. С «Мишенью» тоже была похожая ситуация.

— Кризис 2008 года, получается?

— Да. «Медея» снялась достаточно быстро, но ее постпродакшен задержался на год из‑за ковида.

— Вы как будто нарочно собираете главные кризисы по десятилетиям. Вместе с этим происходят и тектонические сдвиги в обществе. Я-то думал, что это осознанный манифест.

— Нет, это такой невольный манифест, нежеланный «модус операнди», но, я надеюсь, это скоро изменится.

— Я слышал, у вас уже есть следующий проект на питчинге в Минкульте.

— У меня их даже два, еще один я сейчас написал. Я осмелел. Была определенная робость, я не любил писать сценарии один. Был Владимир Сорокин, с которым мы сделали несколько работ. Мы с ним сотрудничали долго, почти 15 лет.

Мне одному было как‑то неуютно. А сейчас насобачился, стал один писать. Я вообще пишу быстро. «Медея» была написана дней за 12. «Москва» была написана за 14 рабочих дней с Сорокиным. «Мишень» — за 18.

— Почему вы перестали работать с Владимиром Сорокиным?

— Мы с ним друзья, хотя мы на «вы», как ни удивительно. Наше сотрудничество — оно меня, по крайней мере, точно обогатило. Возможно, и Володю тоже, потому что, если посмотреть на то, что он делал после того, как мы начали работать вместе, то его вещи стали более визуальны, так скажем.

— Особенно по последнему роману, «Доктору Гарину», заметно.

— Это очень интенсивное сотрудничество по энергетике, по взаимообмену, но, как любые подобные дуэты, оно заканчивается рано или поздно. Люди растут в разные стороны и с разной скоростью.

— «Медею» поддержал миллиардер Сергей Адоньев, который ранее финансово поучаствовал в проекте «Дау». Как так получилось? Имеете ли вы какой‑то коннект с «Дау»?

— Я дружил с Илюшей (Хржановским, режиссером «Дау». — Прим. ред.) давно, а с Сергеем познакомился несколько лет назад. В моем возрасте довольно сложно заводить друзей. Мы примерно однолетки. Но как‑то подружились. Он очень интересный и продвинутый, глубокий. Иногда в диалоге возникает правильное плотное информационное поле, почти магнитное. С этим нечасто сталкиваешься. Когда понимание возникает до того, как даже начинается фраза другого. Бывает нечасто. У меня так было, когда разговаривал с [Александром] Пятигорским, с Володей Сорокиным. С Сергеем так же.

Он однажды объяснял, почему он вложил деньги в «Дау»: потому что ему было бы интересно, если бы он когда‑нибудь финансировал кино, вкладывать деньги не в замысел, а в личность, в человека.

— Почему вы выбрали Израиль в качестве места действия «Медеи»?

— Израиль — это такая сказочная страна. Но в фильме это же ненастоящая реальность. Она притворяется настоящей.

— Израиль как коллективная галлюцинация о земле обетованной?

— Вообще любое хорошее кино — это выдуманная вещь, которая притворяется существующей. Израиль вообще другой. И я там часто бывал и бываю. Но это совсем по-другому: быть израильтянином, который там живет, это совсем иначе, чем быть заезжим гусаром. Даже мне довольно сложно себе представить их менталитет. Это жизнь на острове.

— Какие еще приметы времени вы зацепили в фильме? Например, герой Цыганова оказывается айтишным стартапером, который начинает заниматься бетоном.

— В Израиле буквально все сделано из бетона. И мне очень хотелось снять ту сцену на цементном заводе.

— Цементный завод в кадре действительно поразительный, циклопический.

— Причем я там не был, когда писал сценарий. Завод гигантский, его видно с нескольких трасс, когда ездишь рядом с Тель-Авивом: гигантская сфера, потрясающее инженерное сооружение. А там никто не снимал кино, ведь это опасное производство.

— И каково там было снимать? Актеров не жалко?

— Нет, актеров было жалко, потому что на этот завод порода подается по такому транспортеру длиной в несколько километров и сыпется вниз, а там драга ее мельчит — и много пыли.

— Получается, в воздухе висит взвесь?

— Да. Но нам повезло, потому что накануне прошли дожди. И поэтому порода была мокрая. Но нам надо было снимать внутри этой площадки, а она никакая не площадка, а верх гигантской воронки, куда сваливается измельченная порода. Туда заходить нельзя, даже заступать нельзя, потому что это опасно по технике безопасности. Они эту машину останавливают где‑то раз в год на профилактику. Я думал уже это рисовать на посте.

И тут, пока мы снимали рядом, вдруг наступает тишина, и эта штука останавливается. Я спрашиваю нашего израильского продюсера: «А что случилось-то?» А он отвечает, что у них завис компьютер первый раз за все время существования завода. В итоге они перезагружали компьютер полтора часа, и мы все успели снять. Компьютер у них никогда не отключался. У меня есть некий талант — при мне виснут компьютеры. Но я никогда не думал, что могу остановить цементный завод.

— В русскоязычном фейсбуке разбирают, насколько ваше понимание Медеи отличается от того, что было у Еврипида. У Еврипида, пишут, Медея была личностью, а у вас «сосуд скудельный».

— Не было никаких личностей у Еврипида, полная херня. Античная драматургия вообще не на эту тему. Идея личности возникла сильно позже. Я психолог по образованию, извините. Идея личности вообще возникла в конце XIX века.

— Насколько это вообще экранизация или хотя бы современное переложение Еврипида?

— Да ни насколько. Я когда писал сценарий, опирался на «Википедию», а не на Еврипида. Кроме того, Медей много: Сенека, Хайнер Мюллер, Криста Вольф, у которой я украл фразу «Я съем твое сердце». Я изучил матчасть.

— Даже не перечитывали Еврипида?

— Я его полистал и отложил, чтоб не мешал. Когда уже снял фильм, перечитал пьесу и увидел, что довольно много пересечений.

— То есть вы просто постфактум уже так фильм назвали, получается?

— Нет, сюжет «Медеи» известен. Откройте «Википедию».

— В общем, оттуда взят общий сюжет про брато- и детоубийство во имя любви. Давайте тогда про личность Медеи. А у вас она личность? Или у нее темное женское начало, как пишут про это в фейсбуке, и толкованию эта дьяволица Лилит не поддается?

— Ну, в том числе и личность. Крайне неинтересный вопрос. У нее еще ногти есть, педикюр… Естественно — личность. Но она больше чем личность, как каждый из нас. У нее есть судьба, карма, она фигура на шахматной доске Создателя, вдобавок — на четверть богиня, и — главное — она героиня трагедии. Это иное существо, чем повседневный человек. Так же, как и герой комедии, кстати. Герой Чарли Чаплина — личность? До какой‑то степени. Если бы вы такого на улице встретили, с такой странной походкой, наверное возник бы вопрос о его психическом состоянии.

— Почему у вашей героини нет имени?

— А как ее назвать? Медея? Маша?

— Например, Маша, да. Просто получается, что вы ей отказываете в праве на имя.

— Нет, ее было невозможно никак назвать. Ну как, Марина? Глупость. Поэтому у меня в сценарии она обозначена буквой М. У нее нет имени.

— Чем еще возмущены люди в фейсбуке? Они возмущены как раз тем, что фильм, по сути, про женщину, но в итоге оказывается, что там мужчина в вашем лице объясняет женщине, в чем ее темное женское начало.

— Ну, Еврипид был мужчина, по чистому совпадению. Я был на какой‑то дискуссии по поводу Еврипида, и там один специалист по античности сказал, что его в принципе женщины не интересовали, его интересовала иррациональная воля и женщина как ее манифестация.

— Утверждается, что для бесконечной неземной любви Медеи, во имя которой она убивает кучу своих родственников, как будто бы нет должных оснований, просто потому что герой Цыганова невнимательный. Цитата: «Молодая женщина модельной внешности, переехав в Израиль и встретив там просто кучу интересных, красивых и спортивных мужчин, все равно будет сохнуть по не очень молодому, помятому и не слишком заботливому герою Евгения Цыганова, который с ней даже толком не разговаривает». Согласны ли вы с этим или нет?

— Нет. Потому что это ***** [ерунда]. Человек любит кого‑то не потому, что он спортивный или неспортивный. Эти бабы выбирают себе мужчин по принципу спортивности, меньшей или большей помятости? Я думаю, что они сидят без мужиков, потому что у них какие‑то представления из журнала Cosmopolitan двадцатилетней давности. Ну какая чушь. Это все равно что сказать — давайте поговорим о том, что в фильме никак не освещена тема вегетарианства, например.

«Медея» — это экстремальная история в экстремальном пересказе. Она не может не провоцировать челове