В сентябре 2022 года 26-летний Алексей рассказал в своем Twitter о пережитом сексуализированном насилии, жертвой которого он стал в 4–5-м классе. По его словам, насильником был тренер по кудо Александр Скопинцев — за годы своей работы он надругался не только над Алексеем, но и над десятками других мальчиков. После общественного резонанса Скопинцев был уволен из спортивного центра.
Как правило, изучением сексуализированного насилия занимаются активисты: пока в России эта тема остается по большей части табуированной и потому малоизученной, за рубежом ей посвящают подробные исследования и создают специализированные организации. Одна из них — американский проект «1 in 6»: по их подсчетам, жертвами сексуализированного насилия в детстве или взрослом возрасте становится каждый шестой мужчина. Похожие цифры приводят и исследователи NSVRC, занимающиеся изучением статистики насилия в США: их оценки говорят о том, что 25% мужчин хотя бы раз в жизни подвергались сексуализированному насилию. Четверть из них стала жертвами насильников в детском и подростковом возрасте.
Евгений, 27 лет: «Мы боялись и делали все, что он требовал»
Детство у меня было хорошее, но не слишком обеспеченное. У родителей было не много денег, но они всегда уделяли мне внимание, иногда даже отказывали себе в чем‑то, чтобы у меня было все необходимое — нормальная одежда, еда, игрушки. Помню, что, когда был маленький, мечтал попробовать ананас, и они отложили деньги и купили мне его на день рождения. Я был общительным ребенком — дружил со всеми ребятами в нашем доме: мы постоянно вместе играли и часто ходили друг к другу в гости.
Одним из таких знакомых был наш сосед: он учился в десятом-одиннадцатом классе, а я и один мой друг — в первом-втором. Общению разница в возрасте не сильно мешала: мы жили в большом общежитии, где все ходили в один детский сад и в одну школу, хорошо знали друг друга и имели много общего. У всех детей была одна большая компания из ребят разных возрастов: мы вместе играли на детской площадке или на первом этаже нашего дома, и разница в старшинстве никого не смущала.
Первый случай насилия с его стороны случился у меня дома. Родителей с нами не было: я, мой друг и Иван (имя насильника изменено. — Прим. ред.) пришли ко мне в гости, и Ваня предложил нам посмотреть фильм на видеокассете. Сейчас я понимаю, что там была порнография, но в силу возраста тогда я не понял, что там происходит и кто, что и с кем делает. В какой‑то момент Иван предложил мне и моему другу повторить то же самое, что показывали в фильме. Мол, героям в кино приятно, и нам будет тоже. Мы согласились — что именно мы делали, я уже не помню.
С этого случая началось регулярное насилие, которое длилось 3–4 года. Чаще всего Иван отлавливал либо одного из нас, либо сразу двоих и уводил нас с собой куда угодно — домой, в лес, туалет или лестничную площадку. Иногда он просто видел меня или нас и сразу говорил: «Пошли». Иногда приглашал домой под предлогом: «Дома тортик и пирожные есть». Еще говорил, что чем‑то помочь нужно или его мама нас зовет покушать. Поначалу он просто уговаривал нас по очереди брать член в рот. Мы делали это сначала потому, что не понимали, что происходит, а затем потому, что боялись сопротивляться. Где‑то через год ему этого стало мало, и Иван стал ловить нас чаще и требовать большего — вплоть до анального секса. Тогда мы уже поняли, что так дальше продолжаться не может, и попробовали отказаться, но в ответ Иван стал нам угрожать: говорил, что расскажет родителям, будто мы пьем, курим и материмся. Мы боялись и поэтому вновь делали все, что он требовал.
Еще через год я решил, что пусть лучше мама будет думать, будто я пью и курю, чем продолжу этим заниматься. В ответ на наши возражения Иван начал нас бить и натравливать на нас соседских детей, говорил им, что мы какие‑то «не такие», и мы снова прогибались под него. Помню, мы гуляли вечером на детской площадке, и Иван предложил зайти за какой‑то угол, я отказался, и тогда он ударил меня по спине так, что аж вышел воздух из легких. Когда он ловил меня в доме, то мог просто схватить за шкирку, дать подзатыльник, ударить в живот или заламывать руки до тех пор, пока не согласишься с ним пойти. Попросить у кого‑то помощи, а тем более рассказать про то, что происходит, я боялся. Наверное, из‑за всех запугиваний и насилия с его стороны.
Все закончилось только после того, как моя семья переехала в другую квартиру. Тогда я так и не рассказал никому о том, что происходило: наказания за содеянное Иван не понес, а как сложилась его дальнейшая жизнь, я не знаю. После переезда я стал очень замкнутым. Я начал бояться общаться с людьми, знакомиться с кем‑то в школе или во дворе — сидел дома и уходил в книги. Спустя 15 лет я остаюсь таким же: мне очень трудно с кем‑то знакомиться, а чтобы начать общаться, мне нужно побыть с новым человеком несколько раз в компании тех, кого я знаю. Поскольку профессия обязывает меня коммуницировать с коллегами из других отделов и с клиентами, это отчасти помогает мне нормально контактировать с людьми вокруг.
Сейчас я живу вдвоем со своим партнером, и кажется, что все в порядке: меня устраивает моя жизнь, разве что иногда хочется иметь больше близких людей вокруг, но позволить это я не могу себе из‑за опыта в прошлом. Самое неприятное — что Иван до сих пор преследует меня в голове: раз в пару месяцев возникает дикое желание данного человека во всех смыслах. Я сплю и вижу сны с ним, я просыпаюсь, и все мысли только о нем, и прогнать это наваждение у меня никак не получается. Оно само проходит через пару дней. В такие моменты пропадает любое желание иметь с кем‑то контакт, хочется быть только с ним. Избавиться от навязчивых мыслей я хотел с помощью психолога, но каждый раз, когда набираю деньги на это, появляется необходимость потратить их на более нужные и срочные вещи.
Павел, 32 года: «Я не уверен, что, расскажи я тогда, мне бы все поверили»
Первые детские воспоминания, не считая совсем обрывочных, — это детский сад, когда мне уже исполнилось четыре года. Я тогда впервые остался один, без родителей, и это очень сильно пугало. Я не любил садик: ребята не хотели со мной общаться и играть, и только один мальчик, Ян, был добр ко мне, но все равно до дружбы дело не доходило. Иногда к нам приходили врачи делать прививки, и я был единственным, кто плакал. Еда в садике мне тоже не нравилась, поэтому меня оставляли сидеть за столом даже во время тихого часа после обеда — взрослые думали, что я все-таки поем, но я не притрагивался к еде все равно.
Родители хорошо ко мне относились, ни разу не били, но все же я ничего им не рассказывал о своих детсадовских мучениях, воспринимая их как данность. Жили мы не очень богато — это были девяностые, в какой‑то момент приходилось питаться только бульонными кубиками. У родителей всегда хватало своих проблем. В школе было в разы лучше: появились первые друзья, и сама учеба давалась легко. На удивление, женщина, которая готовила нам в детском саду еду, попросила школьного социального педагога обратить на меня внимание, и та взяла меня к себе в математический кружок. Там я впервые почувствовал себя на какое‑то время значимым и умным.
Летом родители возили нас с сестрой в Крым к бабушке и дедушке, и лето после первого года в школе не стало исключением. Одновременно туда же приезжал мамин брат со своей второй женой и ее детьми. Среди них был мой сводный брат Николай — ему тогда исполнилось двенадцать. Каникулы длились долго, и делать было совершенно нечего. За обедом и ужином я мог активно себя вести (не помню, в чем именно это выражалось, возможно, много говорил), и это не нравилось Николаю. Наедине он предъявлял мне за это: говорил, что я должен сидеть молча, и выработал определенный знак — когда он за столом медленно, как бы невзначай, прислонял кулак к своей щеке, это означало, что мне следует заткнуться. Конечно, я нарушал его правила, и один раз за это он отвел меня за курятник и сказал, что сейчас «сделает мне рога». Смысл такой: я скрещиваю на уровне лба кисти ладонями от себя, растопырив пальцы, чтобы получались своего рода рога, и Николай бьет кулаком мне в ладонь. Не скажу, что стало очень больно, но страшно и обидно, и я убежал плакать в огород.
Однажды Николай взял меня с собой кататься на велосипедах: в какой‑то момент мы немного разминулись, и ко мне выскочили лающие собаки, я испугался и уехал домой. Николай нашел меня, отругал за то, что я убежал без предупреждения, и угрожал, что всем расскажет. При мне он рассказал об этом своему другу, тот сделал вид, будто я сделал что‑то ужасное, и я еще больше уверился в этом. После этого я очень боялся Николая и делал все, что он скажет. Я часто ходил вместе с ним и его друзьями гулять: например, в один день они ловили пауков и сороконожек, и это то, чем мне меньше всего хотелось бы заниматься. Как‑то мы ночевали в палатке в палисаднике: в палатку стали залезать уховертки, и я ушел домой, оставив записку Николаю, в которой просил его простить меня за «побег», потому что я очень испугался.
Про секс я тогда ничего не знал. Однажды на водоеме мы с Николаем отошли в кусты справить малую нужду, и он показал мне свой член и сказал: «Смотри, какой большой, не то, что у тебя». Потом он сказал мне, что придумал новое наказание для меня, называется «встать раком». Мы заходили в какой‑нибудь сарай или пустую комнату, и я должен был снять шорты и трусы и наклониться, а Николай пытался засунуть свой член мне в анус. Я не уверен, была ли у него эрекция, но чувствовал что‑то твердое сзади. Полностью проникнуть у Николая не получалось, но он спрашивал: «Больно?» Больно не было, что я правдиво отвечал, и тогда он начинал двигаться жестче, потому что, видимо, мне должно было быть больно. Все это продолжалось до конца того лета. Иногда Николай говорил мне сделать то же самое с ним: он сам «вставал раком», и я совершал какие‑то нелепые движения. Один раз он сказал, что я должен сделать ему минет, но каким‑то чудом я уговорил его, что сделаю это через ткань трусов.
Никто об этом не знал. Насчет друзей Николая не уверен, но вряд ли бы он им рассказал такое. Сам я никому тогда не рассказывал, потому что у меня даже такой возможности не было. Я принимал происходящее за ужасную данность, плюс очень боялся Николая. Правда, сейчас я не уверен, что, расскажи я тогда, мне бы все поверили. Я думал, что осталось немного потерпеть, и все закончится. В конце лета мы разъехались по своим городам — между нами было несколько десятков километров, и я чувствовал себя в безопасности. Следующим летом у Николая уже была подружка, и я ему оказался неинтересен — максимум, что я делал для него, это втайне выносил бычок от сигареты на улицу.
Никакого наказания Николай не понес. У него уже давно есть семья, и сейчас мы не общаемся. Я стараюсь не думать, что он может быть педофилом и делать что‑то ужасное со своими детьми. Убеждаю себя, что он просто где‑то нахватался этого говна и захотел попробовать власть над тем, кто слабее. Единственное, что я о нем знаю, это что он планировал переехать в город, где я сейчас живу.
В первые годы после тех событий я особо не задумывался о том, что случилось, но чем дальше, тем больше во мне становилось апатии. Я учился только потому, что это была еще одна данность, но любые другие активности быстро пропадали из моей жизни. Я не мог долго сосредоточиться на чем‑то, а начатые книжки быстро оказывались заброшены. Я старался не думать о будущем, а когда думал, с ужасом приходил к мысли, что никакого будущего нет. После школы я уехал учиться в другой город, хотя мама отчасти хотела, чтобы я остался, но я ни секунды не сомневался, что мне нужно попробовать начать новую жизнь.
Когда у меня появлялись проблемы, я не обсуждал их с родителями. Я не виню их в том, что произошло. Им неоткуда было знать, насколько важно как можно раньше объяснить ребенку про секс и личное пространство, про то, чего другие не могут с ним делать. Про то, что, что бы ни случилось, родители будут на его стороне, и он может рассказывать им о чем угодно. Но с тех пор полностью довериться им я так и не смог. Сейчас из‑за политических разногласий, особенно на фоне специальной военной операции, общение с ними сошло до минимума — очень трудно общаться с теми, кто оправдывает насилие.
Пережитый опыт по-своему отразился на мне. Долгое время я ненавидел себя за то, что был слабым и не давал отпор. Только пару лет назад смирился с тем, что ничего бы и не смог с