20-летний Илья сбежал из детского дома в шестнадцать. В детдоме его регулярно травили, били и насиловали, и единственным способом этого избежать стал побег. Два года до совершеннолетия он скрывался: спал на улице и в подъездах, занимался сексом за деньги, лишь бы не вернуться обратно. Мы записали его историю.

Дисклеймер: в тексте содержатся сцены насилия.

По данным Министерства просвещения на март 2021 года, в России числится более сорока тысяч детей-сирот. Большинство из них сейчас находятся в детских домах или интернатах, расположенных по всей стране. При этом дети там — одна из самых незащищенных категорий населения. Статистика по физическому и сексуализированному насилию в российских детдомах не ведется. Также нет статистики о детях, сбежавших из таких учреждений, и уж тем более нет статистики по причинам этого бегства. Из‑за закрытости системы детских домов и интернатов узнать о происходящих там ужасах и вовремя их предотвратить практически невозможно. Дети остаются со своими проблемами один на один, а взрослые, которые должны их защищать, не только безучастно относятся к происходящему, но и сами становятся тем злом, от которого нужно спасать. В феврале 2018 года «Медуза» опубликовала расследование о воспитанниках Лазурненского интерната, в котором детей на постоянной основе насиловали четыре воспитателя и один «гость» учреждения, которого пускали туда «за деньги». По рассказам детей, насилие происходило в извращенной форме, а их жалобы директору интерната игнорировались. 22 марта 2021 года также стало известно, что против воспитателя якутской Екюндюнской основной общеобразовательной школы им. В.П.Трофимовой возбуждено уголовное дело. Двое воспитанников сбежали из детского дома, а когда полиции удалось их найти, они рассказали о сексуализированном насилии, которое совершал по отношению к ним педагог. Несмотря на то, что в медиа все чаще появляются публикации о насилии в учреждениях для сирот, мы все еще ничтожно мало знаем о проблемах в них. Наш материал — еще одно доказательство чудовищного положения детей-сирот.

Илья, 20 лет

О том, как попал в детдом

Впервые я попал в социально-реабилитационный центр в пять лет. Тогда мать с отчимом первый раз разругались. Оттуда меня быстро забрал дедушка по маминой линии, и я жил с ним в Сибири до первого класса. Потом мы уехали обратно в Ивановскую область в город, где я родился. Там до второго-третьего класса я снова жил с родителями: хорошо учился, без конфликтов общался с матерью и отчимом, почти все было прекрасно.

Так сложилось, что с детства общество не хотело меня принимать. В какой бы класс или детский дом я ни пришел, меня везде не особо «жаловали»: я всегда приходил в уже сформировавшийся коллектив, где новенького принимать не хотели, а совсем пушистых и добрых никто не любил. А я был такой, «за мир во всем мире, давайте дружить», был навязчивым, но очень добрым ребенком. Этого никто не ценил, все только смеялись — поэтому в школе я часто попадал в драки.

В какой‑то момент родители снова начали пить и ругаться. Тогда же родился мой младший брат. Все пошло не так: из‑за проблем с алкоголем родители часто пропадали, мы с братом оставались одни, у меня появились проблемы с учебой. Меня все чаще ругали из‑за плохой успеваемости, а наша семья все увереннее показывала статус «неблагополучной», присвоенный соцработниками, когда мне было пять. В четвертом классе был период, когда я почти полгода не ходил в школу: у родителей элементарно не было денег на тетрадки, одежду. Они решили, что лучше мне вообще туда не ходить, чем ходить без ничего. Родственников к тому моменту уже не осталось, и помочь нам было некому.

Тогда же мама стала сильно выпивать с соседом по общежитию. Однажды она ушла к нему, а я остался с братом. У нас была не заперта дверь, и внезапно пришли соцработники: перед ними картина — я один с братом, непонятно чем занимаемся, у брата порезан палец, а я не знаю, как ему помочь. Я позвал маму, а она пьяная. Меня с братом отвезли в больницу. Брата потом забрала мать отчима: он был под ее опекой где‑то лет до восьми, потом она его тоже сдала в детдом. Меня же сначала отправили в детскую колонию на месяц, потому что были приводы за драки — я защищался от тех, кто меня бил, но мне никто не верил. Меня всегда выставляли зачинщиком — этот фактор и плохая успеваемость и стали решающими. Колония была самая настоящая: с полицейскими и решетками на окнах.

Вспоминая те события, свой опыт пребывания в детдоме, могу сказать, что эта система коррумпирована не меньше, чем нефтяная отрасль в нашей стране. Проблемы есть и в сфере ПДН (подразделений по делам несовершеннолетних. — Прим. ред.): инспектора могут свободно превышать свои полномочия, вплоть до применения физического насилия в отношении, например, чьей-то матери. Я пережил это и видел все.

Затем, когда я отбыл месяц в колонии, меня отправили в интернат — обещали, что потом вернут домой. Но оказалось, что маму и отчима лишили родительских прав.

Подробности по теме
«Что такое любовь, я не знаю»: как складывается жизнь девочек из детского дома
«Что такое любовь, я не знаю»: как складывается жизнь девочек из детского дома

Избиения, изнасилования и травля

Когда я впервые попал в интернат (интернат подразумевает учреждение, в котором дети могут и жить, и проходить обучение, детский дом же предполагает только проживание, а обучение его воспитанников проводится в обычных школах. — Прим. ред.), то сильно нервничал, часто плакал и кричал во сне, хотел к маме. Я пришел в уже сложившийся коллектив, и мое поведение не всем понравилось. Попытки с кем‑то сдружиться из‑за этого тоже были безуспешными. Но первое время в интернате не было насилия: издевательства начались летом, когда нас отправили в летний лагерь. Туда ездили ребята и из обычных семей, и из детских домов — каждая группа в своем отряде.

Это был 2010–2011 год: дети были быдловатые, была даже дедовщина, которая исходила от старших ребят. Воспитатели плевать хотели на то, что происходило в лагере: они все повесили на старших, а те, естественно, делали что хотели.

«Не отдашь завтрак старшему — тебя побьют», «не своруешь у детей из другого отряда вещь — тебя побьют» — такие правила диктовали старшие ребята в лагере. Похожие правила были везде, не только там, но и в других детских домах и интернатах, где я бывал.

Защищаться мы не могли, они были сильнее нас. Сказать что‑то в ответ, рассказать воспитателям было нельзя: любое слово против старших — и мне сразу прилетал кулак в лицо, без разбирательств. Чуть что скажешь не так, начиналось полное недоверие: если ты не понравился хотя бы одному старшаку, он сделает так, что твоя жизнь превратится в ад, и тебя будет ненавидеть не только он, но и все остальные.

Из‑за того что тебе постоянно приходится где‑то закрываться и прятаться от насилия, ты не можешь нормально учиться, падает успеваемость. Я опустился до двоек и троек, прогуливал занятия, лишь бы не возвращаться в интернат.

Было и сексуализированное насилие. Все началось, когда один мальчик постарше в одном из детдомов дал мне моторчик от какой‑то игрушки. Но он оказался сломан — то ли до меня, то ли, может, я был виноват в этом. И парень, узнав об этом, сказал мне: «Либо ты мне за него отсосешь, либо я тебя тут ******* [побью], и мой друг тоже тебя ******** [побьет], потому что эта вещь и ему принадлежит». Я не мог постоять за себя, не мог драться. К тому же я и так был побитый, и для меня его угрозы — это был страх. В итоге мне пришлось сделать то, что он сказал. Я попросил его никому не рассказывать об этом, и он согласился.

На следующее утро об этом знал уже весь детский дом. Ребята постарше стали меня пинать, смеяться надо мной, говорить: «Фу, как мерзко».

Часть ребят начали пользоваться моим положением — мой рот мог не закрываться неделями. Мне сказали, что если я кому‑то что‑то сообщу, то об этом узнает не только детский дом, но и школа, в которую я хожу.

Постоянные угрозы избиением лишали меня выхода из ситуации. Мне настолько было страшно, что, кажется, я был не в себе и не мог отказать. Я пытался сказать это воспитателям или как‑то сообщить им о случаях насилия, в ответ они либо смеялись, либо делали вид, что обеспокоены, но никаких последствий для виновников никогда не было.

Жертвой физического насилия чаще всего был я один. Иногда били и других ребят, но сильнее всего издевались надо мной — так было везде, куда бы я ни попал. Попыток побега было множество. Первый раз я сбежал в Москву в 11 лет. Бежал я как раз из детского лагеря, который находился в Ивановской области. Пешком я добрался до города Иваново, а оттуда в багажном отделении автобуса уехал в Москву. Гулял по городу целую неделю, но это было ужасно, и в итоге я сдался сам. Стало еще хуже, когда меня вернули обратно.

В детдоме было наказание: если ты сбежал или как‑то провинился, тебя отправляли в психиатрическую больницу на две недели. Там ты сидишь неделю, тебя откармливают, пичкают таблетками, и, когда ты приезжаешь обратно в детдом, ты три-четыре месяца просто как шелковый. Просто зомби, напичканный таблетками, не можешь ни думать, ни учиться, и успеваемость снова падает. В психушку из‑за провинностей я попадал, наверное, раз пять — один раз я даже специально сделал вид, что у меня психоз, чтобы меня просто забрали из детдома на время.

Все это продолжалось до восьмого класса, пока меня не перевели в детдом родного города. Мне было примерно четырнадцать лет. Со мной тогда поехал еще один парень из предыдущего интерната. Он был старше меня и знал обо всем, что со мной происходило. Первое время он никому ничего не рассказывал. Потом из‑за какой‑то мелочи — кажется, я не убрался за него в столовой, когда была его очередь, — он пошел к старшакам и все рассказал.

Сначала ребята перестали со мной разговаривать. Потом стали обзываться — я начал отвечать, влезать в драки. У того парня, с которым я приехал в детдом, там же был старший брат — он меня так избил, что меня отправили в больницу с сотрясением мозга. В этом месте я потерял всяческий авторитет, даже на подобие дружбы не мог претендовать. Разве что изнасилований в этот раз не было.

Распорядок детского дома такой: ты просыпаешься в шесть утра, где‑то в семь завтракаешь, в восемь выходишь и идешь на занятия. Учатся не всегда внутри детских домов, иногда отправляют и в обычные школы.

В мою школу ходил и тот парень, и он там всем тоже рассказал обо мне. Все происходило из‑за каких‑то мелочей: не убрался, что‑то сломал — получал в ответ насилие. Я не мог за себя постоять, драться мне было страшно, я боялся боли. И сказать что‑то было страшно, потому что я был зашуганный. В издевательствах, двойках-тройках и без друзей я жил лет до шестнадцати.

Воспитатели на все мои жалобы не реагировали, потому что они видят одну картину. Они своих любимчиков, двух-трех человек, видят, а других — нет. Когда я пытался признаваться в том, что меня заставляли делать, весь детский дом был против меня — говорили, что это я сам что‑то сделал. А воспитатели, конечно, верили большинству, не хотели разбираться в проблеме, и я терял всяческое доверие.

В плане педагогов на меня поднимали руку человек пять. Остальным было все равно. С некоторыми были хорошие отношения — например с Татьяной Сергеевной, правда, пока другие дети не решили это разрушить путем угроз и истерик: жаловались на меня, говорили плохие вещи, из‑за чего доверие ко мне сходило на нет. Специальные проверки детских домов и интернатов тоже не решают проблем, потому что о них заранее известно и к ним готовятся.

Я не отрицаю, что в какой‑то момент я мог сказать что‑то не то или совершить какую‑то глупость. Но я считаю, что из‑за таких мелочей, которые я совершал, бить до такой степени, что человека увозят в больницу, или гнобить всем детским домом — это кошмар.

Иногда в детский дом приезжали люди, которые хотят усыновить детей. Но беда в том, что «нужного» ребенка об этом предупреждали, и он вел себя как паинька, даже если он злой старшак. Таких детей потом могут вернуть обратно. Некоторых берут просто ради пособий. У меня был шанс попасть в семью: к нам приходила женщина, мы с ней общались. Но я ей не понравился: я уже был побитый и покоцанный, а она искала красивого мальчика, который мог бы быть моделью и уехал бы с ней в Москву.

Подробности по теме
«Зачем слушаться, если меня все равно бросят»: в чем опасность вторичного сиротства
«Зачем слушаться, если меня все равно бросят»: в чем опасность вторичного сиротства

Побег из детского дома

К шестнадцати годам я понял, что я гей. К тому времени у меня уже появился телефон (его подарили в детдоме), я начал вести переписки с парнями. Однажды случайно оставил их открытыми в общем компьютере — дети увидели и стали надо мной смеяться.

Когда директор узнал о моей ориентации, он отвел меня в подвал, где бил и говорил, что я плохой. Множество раз он поднимал на меня руку. Воспитатель тоже бил меня головой о стену. Однажды он позвал меня на разговор и сказал: «Мы проведем с тобой эксперимент после новогодних праздников», мол, «надо выбивать из тебя всю эту фигню». Из слухов в детдоме я узнал, что якобы он хотел склонить меня к сексу, отвести домой и провести «эксперимент». Я не знаю точно. Слава богу, я успел сбежать до этого.

Сделать это получилось совершенно случайно. У меня были хорошие отношения с моей одноклассницей из последнего детдома. У нее появился парень, который получал пенсию по инвалидности. Как‑то вечером она зашла ко мне и сказала: «Пошли в магазин, валим отсюда». Я не понял, что к чему, и через секунду согласился. Собрал, что было, — джинсы, шапку, куртку, и все. Отпросились в ближайший магазин, нас отпустили. Я, моя подруга и ее знакомая вышли и так и не вернулись обратно: мы пошли не в магазин, а сели на автобус, доехали до квартиры парня подруги, забрали ее вещи и поехали на автовокзал, откуда отправились в Иваново.

Там мы сняли квартиру на сутки, оттуда поехали в Кострому — нас уже начали искать, и нужно было срочно менять место нахождения. Там мы пробыли четверо суток, оттуда — в Ярославль, где мы тоже сняли квартиру и прожили два месяца. Деньги у нас были от того парня подруги. Чтобы нас не распознали, мы перекрасили волосы и купили немного новой одежды. Но деньги вскоре стали заканчиваться, и, чтобы выживать, нам пришлось продавать эту одежду.

Вскоре я понял, что так больше продолжаться не может: жить в таком темпе невыгодно и небезопасно. Я начал общаться с местными геями, познакомился с одним парнем и втихую ушел от подруг к нему. С этим человеком я прожил несколько месяцев — за это время тех, с кем я бежал, уже поймали, и они просили меня вернуться обратно.

Мы бежали зимой — весной я уже жил у своего парня, но понимал, что все знают, где я, и что меня могут спокойно поймать. Я очень сильно боялся возвращения в детский дом. Я устал и не хотел этого. И решил уехать в Москву.

Парень дал мне денег на дорогу, с друзьями по интернету я договорился, что переночую у них. С одним портфелем, в джинсах и ветровке я уехал к ним. На руках у меня была ксерокопия паспорта — с ней я устраивался на мелкие подработки.

Первое время я спал в подъездах, в парках. Это длилось год. Заработав на новый телефон, я начал общаться в интернете с людьми, которые предлагали мне секс за деньги, к сожалению, я на это соглашался.

Один мужчина на похожих условиях предложил мне у него пожить. Я согласился. Мы жили втроем: я, он и его 17-летний сын. Мое появление он объяснил сыну тем, что он якобы занимается какой‑то благотворительностью и помогает детям, оказавшимся на улице. Я продержался у него где‑то месяц, а потом уехал, потому что не смог дальше так жить. Я снова оказался на улице. Через какое‑то время мне удалось найти маму — она жила здесь, в Москве.

Встреча с мамой

С мамой я связался случайно: зашел на свою старую страницу в «Одноклассниках» и увидел сообщение от нее. Там был ее номер и просьба позвонить. Я и позвонил. Как оказалось, она вместе с разнорабочими делала ремонты в Москве, часто ездила на объекты.

Мы с ней встретились, погуляли. Мама не стала уговаривать меня вернуться в детский дом: я рассказал ей обо всем, что со мной было, и она меня поддержала. В тот же день я совершил перед ней каминг-аут. Она приняла меня.

На тот момент у нее уже появился новый мужчина. Они нормально зарабатывали: какое‑то время я ездил с ней на объекты, как‑то помогал. Жили мы на тех же объектах, где и работали. Вместе со своим партнером они помогли мне, чем смогли, пока я не получил нормальную работу.

Лет до шестнадцати у меня, наверное, была какая‑то обида на маму, но до конца я ее не понимал. Каждый раз, когда я видел ее, для меня это было облегчением, и это все перекрывало. Правда, приезжала она ко мне в детдом раз пять от силы. А вот с семнадцати лет я начал все осознавать, и эта обида стала более ощутимой. Сейчас я напрямую обвиняю ее и не хочу с ней общаться. Обида появилась только теперь, потому что в последнее время она снова опустилась на дно: живет и выпивает с какими‑то мужиками, бухает дни напролет. Ну и обида за потерянное детство, за жизнь, которая у меня была, — все это есть.

О жизни в Москве

Получив стабильный заработок, я перестал ездить с мамой по объектам. Начал снимать койко-место у какого‑то парня, но он начал ко мне приставать, и я съехал.

В ноябре 2016 года мне написал человек, с которым я живу до сих пор. Мы познакомились через Hornet (приложение для гей-знакомств. — Прим. ред.), вместе сходили в кино, начали общаться. Он видел, в какой разрухе я живу, и предложил мне пожить у него какое‑то время, пока я не «стабилизируюсь». Так мы стали жить вместе — уже пятый год.

Я снова искал подработки, какое‑то время работал, увольнялся, опять начинал поиски. Иногда мы даже ездили в путешествия, например в Сочи. Мы живем душа в душу, как одно целое, и я ему очень благодарен за то, что он помог мне. Я ему обязан жизнью, и я его очень сильно люблю.

Сейчас у меня почти нет друзей, но есть знакомые, с которыми я могу погулять и хорошо провести время. Вот уже почти месяц я работаю в магазине электроники в нашем жилом комплексе, с графиком 6/1, получаю 500 рублей за выход и процент с продаж. Главное, что меня тут кормят, есть кофе в неограниченном количестве и дом близко.

Отпустить и забыть все, что со мной было, мне сложно и сегодня. Говорят, мол, забудь, это все прошло. Но нельзя просто взять это все и вычеркнуть. Какое‑то время я употреблял наркотики, но теперь это в прошлом. Работа и общение с людьми — единственное, что меня сейчас сдерживает от выпивки. Это помогает мне отвлечься от моего прошлого и забыть о нем. Время от времени я общаюсь с братом, но не так часто.

У меня нет никаких планов на будущее, я не думаю о нем. У меня ощущение, что я просто доживаю. У меня нет желаний в духе иметь миллион долларов, крутую тачку и виллу на море. Главное, что мы сегодня поели, что мы завтра сможем поесть, ни с кем не поругаться и не потерять работу.

Я хочу, чтобы люди знали мою историю, чтобы они понимали, что жизнь в детском доме совсем не прекрасна. Чтобы они не говорили: «Ой, да вы там зажрались, еще и сбегаете». Я готов все отдать, главное, чтобы люди откликнулись и помогли тем, кто находится в похожей ситуации.

Подробности по теме
Разве детский дом не то же самое, что детский сад? Как на самом деле растут сироты
Разве детский дом не то же самое, что детский сад? Как на самом деле растут сироты