Ресторатор Митя Борисов «Даже в советские времена некоторые люди просыпались с багетом»

Борисов: Когда мне исполнилось 40 лет, я себе подарил на 50 лет полет в космос. Заплатил 10 тысяч долларов одной компании — всего это стоит 120, надо постепенно платить. У них 8 клиник по всему миру, одна в Израиле. Я там прошел все проверки, и я — космонавт: меня допустили до полета через 10 лет. Теперь я должен раз в два года сдавать анализы. Странно ведь прожить жизнь, не слетав в космос в XXI веке. 

Врачи сказали, что я потрясающий. Они нагрузки давали, крутили в центрифуге. Я оттуда вылезаю, и меня спрашивают: «У вас эмоциональное состояние какое?» «Никакое», — говорю. Куда-то засунули, покрутили, мне … [все равно]. Они говорят, у меня пониженный порог стресса. А я им: «Вам хоть раз давали … [били] менты советские? Вы вот в больницу советскую, … сходите, чтобы понять — эмоционально ли это. Эмоционально, в принципе, то, что у меня сегодня выходной — единственный за этот год. На меня правда никакого впечатления не произвели ваши эксперименты». 

Борисов: Это записалось?

Кесоян: Да.

Борисов: Тогда сейчас все сотру, я умею.

Кесоян: Перестань. 

Борисов: По-моему, интервью состоялось.

Кесоян: Да, в принципе, уже сейчас можно сворачиваться.

Борисов: Я тебе расскажу, что мы с Димой Сергеевым (совладелец ресторанной группы Ginza Project. — Прим. ред.) новое заведение будем делать. Он очень талантливый, содержательный — офигенный чувак. 

Кесоян: А ты не устал еще от вот этого всего?

Борисов: От чего? Я три года ничего не открывал в Москве. Наоборот! Я приехал сюда на неделю в конце января и поймал тут бешеную волну. Не мою, не нашу даже. Даже не нашего поколения. Чужую какую-то. И вот за это время мы открыли «Бардели»…

Кесоян: Какие бардели?

Борисов: «Бардели»! Это Галя и ее муж Йохан. Трехэтажное помещение. Бар там делает Рома Милостливый. Меня привели к нему в «Чайную», и я попробовал лучший коктейль вообще в жизни. Какой-то маленький белый сухой драй. Не знаю, что это было, но это оправдывает существование всей барной культуры. Я же не люблю смешанные напитки — люблю водку, виски, вино, саке. И Рома нам согласился сделать бар вот в этом «Бардели». Первый этаж там бар, второй — ресторан и огромная крыша.

Кесоян: Подожди, а как эти ребята согласились на присутствие алкоголя — они же такие просветленные.

Борисов: Им интересно, потому что мы им делаем не кабак, а театр. У нас, например, красные стулья, пластмассовые, как у ларька стоят. Потому что театр. Потому что спектакль ставить интересно.

Кесоян: И что ты будешь там ставить?

Борисов: Все это место и есть спектакль. «Пролив» — это спектакль, конечно. И «Жан-Жак» — это спектакль. Любое заведение вообще — это спектакль. Поэтому я настаиваю на уважительном отношении к официанту и бармену, потому что они — актеры. Если ты делаешь не общепит, а претендуешь на городское место, то это — театр. 

Кесоян: В театре есть некий бутафорский момент. 

Борисов: А в ресторане?

Кесоян: А в ресторане этого не может быть.

Борисов: Ресторан — это и есть бутафория. Давай возьмем «Пушкин». Это что? Бутафория абсолютно.

Кесоян: Но еда не может быть бутафорией.

Борисов: Ты считаешь, если хороший театр — это не настоящее?

Кесоян: Театр создан, для того чтобы человека поставить в некоторые условия и выдернуть из заурядности.

Борисов: Я думаю, что театр создан, для того чтобы …, которые считают себя актерами, что-то там достойное делали. А потом получилось, что это еще публике нужно. 

Кесоян: Обыватель подсаживается на любое зрелище.

Борисов: А что в этом плохого? Даже само слово красивое — «обыватель». От слова «быт». Давай, слово «обыватель» напиши! Это сейчас, как мне кажется, важное слово. Сходи на Никитский бульвар — там десятки тысяч людей каждый день. На Тверской сейчас деревья еще разрастутся — мне это очень нравится. Нет ничего приятнее, чем люди на Тверской. 

Кесоян: А я не считаю обывателей мудаками. Я считаю, что это довольно простые и забавно устроенные люди.

Борисов: Я обывателей считаю моими партнерами. У тебя в этом слове есть что-то уничижительное. А вот у меня — наоборот…

Борисов: Я собираю пепельницы. Видишь, как я живу? Как типичный обыватель. Нету больше в XXI веке богемы. И нет ничего отвратительнее фразы: «Я уже пять лет, семь лет, уже два года не смотрю телевизор».

Кесоян: Почему?

Борисов: Потому что это пошлость. Потому что — не смотришь — ты мудак. 

Кесоян: Нас не будут публиковать в «Афише» — они там не смотрят телевизор.

Борисов: А вот основатель «Афиши» Илья Ценципер, я уверен, смотрит телевизор. Потому что человек, не смотрящий телевизор, не понимает, что происходит в мире. Я, например, не наступаю в говно специально, которое валяется на улице. Случайно — если иду по улице. Я знаю, что на улице валяется говно. Я, например, не бегаю по улице в поисках маньяков. Или не бегаю на улице в поисках гопоты. Но делать вид, что этого нет, — это пошлость.  

Кесоян: Думаешь, телевизор просто источник информации?

Борисов: Делать вид, что ты богема и живешь в башне из слоновой кости, — пошлость! Ты не смотришь телик — телик тебя смотрит. Смотри, что передо мной лежит. 

Кесоян: Да блокнот перед тобой лежит!

Борисов: Залезь в фейсбук через твой телефон. У меня нет фейсбука. 

Кесоян: Да при чем тут фейсбук?

Борисов: У меня есть блокнот и телефон с номерами друзей. И я — обыватель. Что делали люди, когда у них не было телевизора? Радио слушали? А ты знаешь, что радиоточка есть у каждого человека в советском мире и мы за нее платим до сих пор. И конец русскому миру настанет, когда включат всем эту радиоточку. Просто скажут: «Доброе утро» — и мы проснемся в другой стране. И тогда Света Кесоян выбросит свой айфон. А Мамут закроет «Афишу». Достаточно будет просто услышать: «Доброе утро, россияне». Но от включения радиоточки нас спасает существование людей типа Любы Аркус и журнала «Сеанс». А ты давно читала журнал «Сеанс»?

Кесоян: Я не видела его давно.

Борисов: Дам тебе — у меня два номера в машине лежат. Или вот Хржановский, который херачит в Лондоне свой фильм, он спасает нас от включения радиоточки. Леня Федоров, который на моих ушах записал альбом в Тель-Авиве. Или сделал в нашем «Проливе» с архитектором Бродским инсталляцию «Чайка-ласточка»… Бродский спасает. Нас от включения радиоточки спасают отличные люди.  

Борисов: Мне вчера дочка говорит: «Если в школе спросят, чем папа занимается, я могу сказать, что мой папа открыл бардель?»

Кесоян: А еще не спрашивали?

Борисов: Нет, и это счастье. Ее вопрос означает, что мы детям привили страсть к русскому языку — даже к таким дурацким полупристойным образам. Но если ваши дети начинают шутить на языковом уровне, то можете почувствовать себя родителем. Я вот вчера разрешил ей смотреть телевизор: если у нее появилась ирония, то можно уже все тогда. В том же театре бывает оценка, работа с предметом. И конечно, весь ресторанный бизнес тоже театр. Или работа с предметом. 

Кесоян: Тебя часто обвиняют, что в твоих местах есть нельзя.

Борисов: Ну да, ругали «Жан-Жак» про еду. В «Джон Донне» мы с Васей Уткиным подружились с Себби Кэньоном, который сделал ресторан «Воронеж». Он австралийский мясник в четвертом поколении. И вот к нам как-то какая-то шпана пристала ночью — мы их на Никитском раскидали. Херову тучу лет назад, когда первый «Жан-Жак» открывался, нам меню делал шеф-повар «Белого квадрата». Как его зовут?

Кесоян: Эрик Ле Прово.

Борисов: Потому за год мы тогда все взорвали. «Жан-Жак» должен быть тем, чем он и является. Местом, которое в любой стране мира, в любом мегаполисе есть максимум в 100 метрах от любого подъезда жилого дома. Мы должны туда вернуться, в эту точку — «Жан-Жак» так был придуман. 

Я его придумал, когда жил в Западном Берлине — очень немодном по тем временам. Я ходил в Paris Bar — это до сих пор легендарное место — и думал, какого хера я в своем любимом родном городе должен жить, не выходя из квартиры? Почему в пижаме моя девушка не может выйти в кафе на углу? Когда появились угги, они подтвердили мою идею о том, что в тапочках можно везде по ресторанам ходить: на босу ногу нацепил и пошел кофейку тяпнул. Это вся идея «Жан-Жака».