22 июня 1941 года началась Великая Отечественная война, разговор о которой, кажется, бесконечен — в том числе и в поэзии. По просьбе «Афиши Daily» три очень разных поэта рассказали о своих стихах, посвященных тому, что происходит, когда кончается война.

Послевоенная музыка

1.
все кончено
все разгромлено
и война окончена

но те же деревья
те же в небе движутся облака
при этом вместо северного шоссе течет река
вместо города — озеро
и земля опять непонятна
и кажется бесконечной
и смерть как всегда близка

2.
хорошо, когда лето
бабушка на раскаленной бочке
жарит лепешки
которые она называет оладьи
и вкусные крысиные почки

3.
но сейчас
другое время
и коричневые листья
ветер уносит вдоль грязного поля
не хватает соли
и жир отрезают
редко
от большого общественного куска

в общем, это тебе не лето

но вчера
на заброшенном складе
парни нашли старый проигрывающий кассеты
магнитофон

слушают музыку
на обсыпавшейся пленке

и голос женщины похож на голос какого‑то недоразвитого ребенка
скорость не та
и звук металлический и ужасный

но им она кажется
загадочной и прекрасной
музыка прерывается
и звучит как бы издалека

Федор Сваровский

Поэт

«Я в достаточно юном возрасте уехал из Советского Союза в капстраны. Вернулся в 1997-м и — несмотря на то что я терпеть не могу Советский Союз и рад, что он перестал существовать, — с точки зрения устройства моей души, уезжал я с родины, а вернулся в другую реальность, к которой так и не смог внутренне приспособиться. Как оказалось, я терпеть не могу мегаполис, не люблю Москву, хотя я москвич. Несмотря на то что я был счастлив в личной жизни и был вполне успешен, я очень страдал от этой жизни, жизнь в большом городе совершенно не моя: хождение на работу, карьера — все это было довольно мучительно. И стихи того времени — это полностью сконструированная реальность, которая помогала почувствовать себя свободным от окружающего, как теперь я понимаю.

Мы живем во времена, когда простые слова и словосочетания несут очень много лишних ассоциаций и смыслов. Это проблема постмодернистской цивилизации: ментальное пространство замусорено.

И я намеренно всегда брал ситуации самые затасканные и таким образом маркировал тот факт, что это прием. В частности, это стихотворение — конструкция на тему апокалипсиса, взятая из кино и литературы. Реальность, где едят крыс, — все это сто раз проговорено: можно вспомнить «Бегущего по лезвию», «Безумного Макса».

Когда я сочиняю, у меня рождаются в голове образы, и некоторые из них выглядят достаточно яркими, чтобы я ими заинтересовался. Здесь таким образом была обсыпавшаяся пленка, которую кто‑то может слушать на старом магнитофоне. Но нельзя просто рассказать про человека, который где‑то на чердаке сидит и слушает. В отсутствие катастрофы это какой‑то частный факт, а вот если погрузить происходящее в такую апокалиптическую ситуацию, это слушание приобретает значимость. Наверное, у любого автора можно найти такой пунктум, главный смысловой центр стихотворения — то, почему оно было написано.

Конечно, образ связан с моим личным опытом: в советское время мы слушали какие‑то обсыпавшиеся записи. Плюс все боялись ядерной войны. Наверное, для каждого советского ребенка эта угроза войны была чем‑то очень важным, что формировало его отношение к миру и к будущему.

Но ужас и отчаяние испытывают взрослые, а ребенок, как животное, живет в любых обстоятельствах, и его, наоборот, эта тема начинает интересовать: пытаешься выяснять, можно ли выжить и как. Я думал, как мы добежим до метро, как транспортируем собачку, бабушку. По тем технологиям у нас было, кажется, 13 минут.

9 Мая мы праздновали у дедушки, маминого папы. Я любил туда ездить, потому что дедушка был женат на южной женщине из Краснодара — у них было ужасно вкусно, давали утку, которую с тех пор люблю невероятно, какие‑то соте, синенькие, икра. Плюс дедушка был одним из тех немногих фронтовиков, которые научились разговаривать о войне, большинство реально воевавших обычно молчали. Дедушке повезло: в 40 году его предупредили, что скоро его должны арестовать (из‑за анекдота про Сталина), и он сбежал в оккупационные войска в Иран. Два или три года просидел там, в этом Северном Иране, где ничего не происходило: кишлак-мишлак, халва-малва и все — ну, еще пили.

А вот к тому моменту, когда он вернулся в СССР, началось отступление [немецких войск], и он был сапером в специальных штабных войсках — это такие универсалы, которых посылают вперед. Он успел побывать и в Норвегии, и на Кавказе, а под конец и в Китае. Когда они вступили в Крым, это был следующий день после того, как выселили татар (депортация крымских татар из Крыма в Узбекистан и другие регионы республик СССР завершилась 4 июня 1944 года. — Прим. ред.). Населения уже не было, пустые дома, все брошенное. И знаете, чем они занимались? Доили животных. Потому что домашние звери кричали — прошли сутки, а их никто не подоил. У коров, у коз болело вымя, и солдаты бегали и сцеживали молоко. Помню свое ощущение: я понял, что это какая‑то другая сторона войны, хотя мне было лет девять.

Мои стихи про войну — это все-таки не стихи про войну, это просто стихи о жизни.

А война — ракурс, среда, одно из таких экстремальных состояний, которое интересно для рассмотрения, так как позволяет что‑то обострить».

Подробности по теме
Сестры Хачатурян, виды приходов и потерянный рай: три поэта рассказывают о своих стихах
Сестры Хачатурян, виды приходов и потерянный рай: три поэта рассказывают о своих стихах

* * *

по бабам едут генералы
когда кончается война
сержанты едут по больницам
солдаты едут по частям

Елена Ефимова a.k.a. siberian_huskie

литературовед

«У порошка есть рифма — рифмуются вторая и четвертая строчки, а пирожок просто пишется строго четырехстопным русским ямбом, строго нерифмованный и без знаков препинания. То есть это стихотворение — пирожок.

Я не согласна с тем, что пирожки и порошки — это не стихи, а какой‑то отдельный жанр. Если мы откроем учебник по литературоведению, то мы там увидим, что жанр — это любовная лирика, философская лирика и т. п. Порошки и пирожки — это не жанр, а форма. Строфа. Потому что не исчерпываются ни тематикой, ни интонацией, они бывают очень разные: лиричные, философские, трешовые, абсурдные, смешные, откровенно ернические и т. д.

Есть различные формы — сонет, онегинская строфа, хокку, а есть пирожки и порошки. И, как в любой другой стихотворной форме, здесь могут быть хорошие и плохие тексты.

Придумал эти правила и условия Владислав Кунгуров. Была такая игрушка для своих в начале нулевых — портал «Хокку.ру». То есть генетически пирожки получились как такие русские хокку — классической пушкинской строкой, четырехстопным ямбом. Меня вынесло на сообщество «Пирожки.ру» в эпоху «Живого журнала», все это было очень драйвово, совершенно золотое время: такая сумасшедшая тусовка, участники которой знали друг друга только по никнеймам и в комментариях разговаривали остроумными стихотворными экспромтами ямбом.

Если вы читаете хорошую подборку пирожков, то вы заметите, что все они строятся из парадоксов, это главная особенность пирожка. И для меня это увлечение стало чем‑то большим, чем стихосложение: это инструмент познания, такая отвертка, которой можно залезть к себе в голову. Мы же знаем, что если, когда тебе грустно, написать «мне грустно», это ничего не даст, а язык парадокса дает возможность поделиться своим экзистенциальным опытом. И если ты постоянно задаешься целью изложить каким‑то ясным читателю языком то, что происходит у тебя внутри, ты учишься понимать себя.

Конечно, все началось со строчки «солдаты едут по частям». Мозг зацепился за этот страшный и стремный каламбур, а мы понимаем, что каламбур — это тоже совсем не обязательно смешно. И вот он крутился у меня в голове, пока я не сформулировала высказывание.

Меня тема войны очень пугает. Когда я думаю о войне, я чувствую себя героиней фильма «Пятый элемент», которая набирает в поисковике слово «война», и ее начинает трясти от того, что люди способны сотворить с себе подобными.

В том или ином виде война не прекращается. Очень страшно от осознания антропологической катастрофы: человечество очень далеко от того, чтобы перестать уничтожать себя всеми возможными и невозможными способами.

Хотя само слово «война» я в первую очередь воспринимаю как метафору — так же как, например, «борьба»: она может быть с лишним весом, за урожай, с коррупцией и т. д. Наверное, этот текст тоже можно понимать шире — он вообще о том, что почести достаются не тем, кто всерьез рискует собственной головой».

Подробности по теме
Красный день календаря: три стихотворения о менструации
Красный день календаря: три стихотворения о менструации

* * *

по окончании войн опускаются руки скажи
как восстановим руины куда девать блиндажи
полезные бункеры окопы или траншеи
и главное блин куда подевался враг
которого раньше гнали в три шеи
через всю европу и где наш победный флаг

весь дырявый от пуль и осколков и все же победный
где железный меч и щит начищенный медный
где доспехи кольчуги и стрелы в кожаном колчане
как нам теперь обходиться без этих предметов
без воинственных предков и их заветов-запретов
без железных птиц проносящихся в вышине

по окончании войн не знаешь что делать теперь
хорошо если враг вновь постучится в дверь
старую мать убьет изнасилует дочь и сестрицу
тогда‑то и встанем плечом к плечу и затянув ремень
с боями европу пройдем и захватим вражью столицу
и навсегда внесем в календарь этот великий день

Москва, 21 июля 1945 г. Встреча поезда с советскими воинами-победителями на Белорусском вокзале после окончания Великой Отечественной войны
© Николай Ситников/ТАСС
Борис Херсонский

поэт, публицист, психиатр

«Стихотворение было написано в январе 2015 года. В это время очень активно шла война на востоке Украины (боевые действия на территории Донецкой и Луганской областей Украины, начавшиеся в апреле 2014 года. В феврале 2015 года был объявлен режим прекращения огня. Отдельные стычки продолжаются, обе стороны обвиняют друг друга в нарушении перемирия. — Прим. ред.). Там гибли люди, сотни и тысячи людей по обе стороны — сейчас об этом мало кто говорит. Сейчас мы в глубоком тылу, но в то время были теракты, взрывы, была трагедия 2 мая, мы в Одессе ощущали приближающуюся опасность и чувствовали, что мы — прифронтовой город. Особенно ощущали опасность те, кому была дорога Украина и кто не хотел, чтобы сбылся лозунг «Путин, введи войска».

Была и другая сторона — тот культ войны и победы, с которым мы все время сталкиваемся, когда речь идет о нашем северном соседе, то, что грубо называют победобесием.

Я себе представить не мог, что детей будут наряжать в военные формы и какие‑то игрушечные ордена на них вешать, делать коляски цвета хаки. Я видел даже тапочки с изображением солдат-победителей.

Я часто обдумывал эссе Достоевского о войне, где он пишет, что без войны не прожить, на мире могут нажиться только евреи и торговцы. А пролитая кровь — она спасает, она мобилизует в людях все лучшее.

Хорошо помню тот вечер и как я писал это стихотворение: я тогда говорил с моим другом. Шел разговор о дедах — у меня воевали и отец, и дед. Но воевавшими себя ведь считали и те, кто сидел в окопах, и те, кто депортировал крымских татар, и сторожа лагерей. Вот эти сложные мысли меня посещали. А потом мне приснились некоторые строки из этого стихотворения — мне часто стихи приходят во сне или в полудреме, — я сел и буквально за 15 минут записал весь текст.

Я 1950 года рождения, еще когда подрастал, я видел разбомбленные здания в Одессе, которые еще долго-долго восстанавливали. Я видел множество людей, искалеченных войной. В углу стоял костыль моего отца, который ему уже не был нужен — он уже опирался на палку, но костыль не выбрасывал. Поэтому многие мои стихи не военные, а послевоенные, осмысление тех, кто прошел войну, как они адаптировались и как жили потом. Это стихотворение начинается со слов «по окончании войн опускаются руки» — и это действительно проблема.

Люди, как ни странно, привыкают к войне: им трудно войти в мирную жизнь и расстаться с психологическими особенностями, которые они приобретают на войне.

Мне часто говорил об этом отец, сам он был по своей природе мирный, но рядом с ним были люди, для которых жизнь без окопов, без явного врага была почти невозможной.

Есть такой термин — «депрессия победы». Во время войны люди знали, что они делали, стремились к какой‑то цели, достигли цели, и казалось, жизнь будет совсем другой, а она такой не стала. В данном случае она оказалась даже хуже, чем была до войны. В финале «Доктора Живаго» Пастернак пишет, что хотя победа и не принесла свободы, но ожидание этой свободы было главным содержанием этих лет. То же самое говорил мне и отец: это время, конец 1945-го, 1946-й, было временем надежды — казалось, что страна не вернется к тирании, к скучной невозможной пропаганде. Но оказалось еще хуже: последовала антисемитская кампания 1947-го, «Ленинградское дело», постановление о Зощенко и АхматовойПостановление оргбюро ЦК ВКП (б) «О журналах «Звезда» и «Ленинград», которое способствовало исключению Анны Ахматовой и Михаила Зощенко из Союза писателей СССР. — то есть гайки были в очередной раз закручены. Когда ожидаемых перемен нет, это вызывает депрессию. И так бывает не только с войной, кстати, так бывает и с книгой: пишет человек важную для него книгу, вот она одобрена, напечатана, цель достигнута — и вдруг оказывается, что книга лежит, покупают ее не особенно и ничего не изменилось. Это особенно относится к поэтическим книгам.

Мой отец начал рассказывать о войне только в последние годы жизни. Например, они идут в атаку…

Кстати, «За родину, за Сталина!» никто не кричал — по крайней мере, в их полку. Кричали «Ура!» или орали просто что‑то вроде «А-а-а!», это напоминало скорее крики животных.

Так вот, он бежит, и у него в руках пулемет Дегтярева, папа стрелять из него не умеет. А рядом с ним бежит безоружный солдат — не у всех было оружие, — и этот солдат говорит: «Дай мне пулемет, я хоть постреляю!» Отец передает ему пулемет, и буквально тут же разрывается граната и убивает этого человека. Он даже не успел «пострелять», и это просто потрясло папу: у него возникла суеверная мысль, что он как бы передал с этим пулеметом смерть.

Папа говорил спокойно, он был очень сдержанный, но когда он говорил про голод, мне кажется, у него голос дрожал. Папа говорил, что чувство голода было сильнее чувства страха — а считалось, что солдат кормят хорошо. И так называемые наркомовские сто грамм перед атакой — это было далеко не всегда. Еще одна деталь: у солдата помимо оружия должен был быть котелок: потеряешь — некуда взять кашу. Папа потерял в одной из атак и несколько дней практически не ел, потом он взял каску убитого немца, и она ему служила в качестве котелка какое‑то время — а потом был убит его друг, и он взял его котелок. Это стало сюжетом одного из папиных стихотворений: «Я взял тебя из теплых рук убитого дружка»

После войны он написал и опубликовал небольшую книгу в стихах, где он говорил о войне, но это было в 1949 году, ни о чем было нельзя говорить. И должно было обязательно быть стихотворение с упоминанием о Сталине, Сталина запихивали в любую обстановку. Папа заключил пари со своим другом на бутылку шампанского, что он засунет Сталина туда, куда никто его еще не помещал. Книжка начиналась со стихотворения, в котором были такие строчки: «Вечерами в проходах читален/Меж склоненных над книгой голов/Ходит тихо с улыбкою Сталин,/Останавливаясь у столов». Надо сказать, что в студенческую библиотеку никому еще не удавалось Сталина поместить, и папа свою бутылку шампанского получил.

Но я просто не мог заставить себя написать стихотворение во славу партии и правительства, поэтому моя первая [несамиздатовская] книжка вышла, когда мне было 57 лет.

Сейчас часто удивляются, что я очень много пишу, — они забывают о том, что у меня позади десятилетия вынужденного молчания.

Мое поколение иногда просто себе затыкало рот, особенно когда начинались преследования со стороны КГБ — а я пережил и это. И тогда я сжег свои книжки, сжег прозу и так ее и не восстановил, сжег стихи, и надо сказать, что то, что я пишу сейчас, часто содержит какие‑то строчки оттуда, которые я помню, какие‑то мысли.

А строки, которые мне тогда приснились, — это «…флаг/весь дырявый от пуль и осколков и все же победный/где железный меч и щит начищенный медный/где доспехи кольчуги и стрелы в кожаном колчане». Вот в этом, может быть, главная идея текста — эти кольчуги и начищенный щит и стрелы, война как шампур, на который нанизана история».