перейти на мобильную версию сайта
да
нет

09.05.1945 Сталинградская битва глазами ее очевидцев

В издательстве «Новое литературное обозрение» только что вышла книга «Сталинградская битва: свидетельства участников и очевидцев», которая составлена из стенограмм разговоров советских историков с участниками битвы. «Афиша» публикует отрывок из нее.

Книги
Сталинградская битва глазами ее очевидцев

Комиссия по истории Отечественной войны.
Сталинград, 14 марта 1943 года
Позднякова Аграфена Петровна — работница горкома партии:

Работала я в горкоме партии первое время уборщицей, потом на кухне. Пять лет уже работаю. Муж у меня был рабочий. Шесть человек детей. Старшая девочка тоже работала в горкоме в библиотеке. Была комсомолкой. Муж — сапожник, работал на обувной фабрике, потом работал в инвалидной мастерской. Потеряла мужа и двоих детей во время боев в Сталинграде.

Начал он бомбить с 23 августа, вечером, конечно. Мы все были на работе. День прошел благополучно, все хорошо, а вечером домой пришли, не успели сесть отдохнуть, и «он» явился в гости.

Выехать у меня была возможность, но в это время у меня ребята все были больные. Мы остались здесь из-за этого. Пока наши были здесь, хотя и бомбили, но мы того не переживали — хлеб получали, в подвалы ходили от бомбежек. Иногда день и ночь сидели в подвалах. Были минуты такие, что немножко затихнет, выберемся, схватим что-нибудь и обратно, или хлеб испечешь, или получишь, и обратно спускаешься в подвал. Ходили за водой мы на железную дорогу. Ходили под пулями. Воду было трудно достать. Очень много было случаев, пойдет человек за водою и не возвращается. Воду брали из цистерн, с мазутом часто попадалась.

Жили мы на Солнечной улице. Это был двухэтажный небольшой домик. Мы сидели в подвале этого домика. 14 сентября вечером наш подвал был взят немцами. 17 сентября у нас все сгорело. Весь квартал выгорел. Из подвала нас выгнали. Я со своей семьей сидела во дворе в окопах, но домик был цел.

Часов в 11 загорелся пожар, такая страсть была — ужас. Мы сидели, ужинали в домике. Начали выходить и брать, кто вещи, кто детей. Немцы закрывают двери и кричат: «Спать, спать, рус!» Нам пришлось в окна вылезать и детей выкидывать в окна. Пришлось все бросить. От дома остались одни стены. В этих стенах мы и ночевали. Утром пришли немцы и заявили, что освободить нужно и тут. Мы обратно в свой окоп пошли. Мы очистили его немножко, забрались и сидим. Там сидели до 26 сентября. 27-го была такая сильная канонада. У меня убило мужа и девочку, а нас засыпало. Этот мальчик (показывает) был ранен. Нас отрыли, и мы выбрались. Пошли в подвал к родителям этой девочки, которая сегодня ко мне приходила сюда. В этом подвале мы жили до 12 октября, а 12 октября немцы нас выгнали с этой территории совсем, вообще из центра города на окраину. Некоторые с сумочками за плечами уходили, а у меня этот мальчик был раненый, дети маленькие, у самой ноги были тоже контужены. Мы перебрались на окраину города за Советской больницей, в Дзержинский район. Там и до сих пор мы живем. Приходили немцы и выгоняли нас и из этого помещения. Ходили в комендатуру, просили. Сама больная, дети. Придут, посмотрят, плечами пожмут, некуда девать, все равно погибнут.

Громили нас очень сильно, били, стреляли в нас.

В элеваторе еще было много хлеба. Немцы вывозили хлеб из элеватора. Шли прямо страшные обозы. Обозники были русские пленные. Попросишь обозника какого-нибудь, он привезет мешок или полмешка муки. За 200, за 300 рублей покупали. При каждом русском пленном — немец. У одного купим, а другой немец через час, через полтора идет [отбирать], потому что он знает, что мы купили. Ну и что же, разорили нас. У нас ни денег, ни хлеба не стало. Пока наши были до <...> сентября, мы получали хлеб, муку, немного белого хлеба для ребят. В это время мы кое-как перебивались. Потом перешли на одну конину. У них нечем было кормить лошадей, лошади стали падать. Выйдешь на дорогу, где Советская больница, там бараки страшные были. Выйдешь к баракам, русских пленных попросишь... Видно, что лошадь все равно падает. Он ее пристрелит. Мы забирали это лошадиное мясо и питались им. Потом, когда немцев окружили, они сами стали есть конину. Нам оставляли ноги, головы и кишки. Когда к концу подошло, так и этого ничего не стало. Они сами все себе тащили, нам оставляли только одни копыта и кишки. Если увидят конину, сейчас отберут. Особенно когда пригнали румын из Калача, когда Калач наши заняли, мы думали, что они нас всех поедят живыми. Голодные были. Мороз такой, они почти раздетые, жутко смотреть было. День и ночь шли эти чучела. А грабить — все тащили, что им только попадется. 

Когда только забрали Сталинград, они сыты были. Им нужна была одежда, обувь хорошая, золото, часы, а потом добрались до всего. В немецкой комендатуре, например, за машину брали, чтобы вывезти из Сталинграда, часы золотые, сапоги хорошие, мужские костюмы, мужское пальто, ковры хорошие. У нас, конечно, этого не было. Так что мы могли только пешком идти. Он еще проделывал такие вещи. Возьмет эти вещи, вывезет [людей] за город, бросит их там, как хотят, так и добираются...

В Сталинграде много жителей оставалось. Девушек, молодых женщин, ребят до 14 лет, мужчин до 55–60 лет и женщин до 50 лет угоняли в Германию. Многие молодые женщины и девушки работали и жили даже у них. Патриотки очень хорошие. Здесь, в центре, кто работал, первое время их отпускали домой, но с провожатым немцем. В последнее время запретили и не стали пускать домой. Нашивки делались, документы, чтобы не ломали помещение, где они живут. Кто белье на них стирал, кто убирал.

Когда уже наши входили, 28 января, опять попало 2 снаряда в наш домик.

Стучат в дверь, просят пустить погреться. Пустишь, начинают рыться в вещах, тащат с собою. В последнее время, если испечешь из горелой пшенички лепешки, и те отбирали. Сваришь что-нибудь ребятам — суп из конины или конины кусок оставишь, вместо хлеба порежешь кусочками, даже и это тащили. Больше мы не стали пускать. А то так: подойдут двое, трое. Один становился возле двери с наганом. Остальные начинают: давай, и все. Мужа нет, говоришь, — ищите. Ищут, ищут — ничего не находят, а если что-нибудь находят, то забирают. Каждый вечер такая история. Одно время не пускали, тогда стрелять начинали.

Потом было объявление, чтобы мы хлеб несли в комендатуру и сдавали по два килограмма. Если хлеба нет, мясо, мяса нет — конины или соль, или мыло, или табак. Такого у меня ничего не было. Я пошла в комендатуру и говорю, что у меня ничего нет. Нам какое дело, давай и все. Если не принесешь, отберем паспорт. Я говорю, что у меня и паспорта нет. Берите меня со всеми детьми, куда хотите, туда и девайте. 

У мамы этой девочки горелая рожь была, ее мыши поточили. Я ее перебрала, просеяла, насыпала в сумочку и говорю: «Вот все, что у меня есть». — Ну, давай, и это пойдет.

Когда мы жили на площади Девятого января, этот мальчик, Гера, ходил в школу. Ему там два красноармейца дали пшенички. Нам ее некуда было девать, мы ее зарыли в ямочку. Когда нас выгнали с той квартиры, нам ее не пришлось взять. Потом они объявление повесили, что за линию железной дороги нельзя ходить. Кто пойдет, тот наказывается смертной казнью.

Пришли к нам четверо немцев, вроде как на квартиру. Жили они у нас целых две недели. Потом сестра Таички работала на <ул.?> Коммунистической. Она там у немцев работала. Пришла она со своим патрулем. Мы договорились с ним, чтобы он меня провел туда, где у меня пшеничка зарыта. Дошла до того, что дети умирают с голода. Он согласился, пожалуйста. Он по-русски хорошо говорит. У них в это время стало трудно из-за хлеба. Он говорит: «Пополам, матка, разделим». Я говорю: хорошо. Приходит за мной на другой день. Пошли с ним. Дошли до мостика, где пожарная каланча. Тут стоит полиция, его пропускают, а меня нет. Ему объясняют, что или возьми на нее пропуск [или уходи]. В этом районе стрельба была все время. Он говорит: «Пойдем, матка, с тобою, возьмем пропуск!» Пошли мы с ним в тюрьму. У них там был какой-то штаб военный. Его туда не пропускают. Он говорит: «Пойдем в комендатуру». Пошли, и я с ним. Приходим в комендатуру, он объясняет. Там сидят их генералы, офицеры. Они меня вызывают: У тебя там хлеб? Я говорю, что хлеба немножко было, а может быть, его теперь уже и нет. Дает нам еще одного немца, жандарма по-ихнему. С этим жандармом нас пропустили. Этого патруля отослали домой, со мной пошел жандарм. По мосту прошли, идем по Коммунистической улице и дальше идем. Там все больше стреляют. Он говорит мне: «Матка, там фронт!» 

Я говорю: «Давай вернемся». Он идет по стеночкам, а я с салазками иду посередине дороги. Он опять говорит: дорогой идти нельзя, там фронт. Я говорю: иди ты, возвращайся, я не боюсь. Я иду, не обращая внимания. Оглянусь назад, он идет потихонечку. Доходим до Шиловской улицы. Там был раньше военкомат. Там веревка поперек дороги протянута и стоит патруль их. Значит, через эту дорогу проходить нельзя. Он ему что-то объясняет по-немецки. «Матка, там нельзя, там фронт».

Я смотрю, снежок выпал, там даже следов нет, совершенно никто не ходит. Я говорю, что почти дошла к своей цели, оставайтесь вы здесь, а я пойду. Тут все кругом открыто, все видно. Началась стрельба, я все-таки иду с санками. Потом они, наверное, увидели, что идет женщина, и стрельбу кончили, а стреляли наши. Я добралась до своей заметочки, вырыла пшеничку. Потом, где мужа с девочкой закопала, могилку оправила. Пробыла там долго. Я уже на санки мешок положила. Он подполз: «Покажи, где было зарыто! Может быть, там еще есть». Я говорю: «Пожалуйста, иди, смотри!» Он посмотрел. Я пошла, а он ползком ползет. Потом выбрались на Коммунистическую. Доехали до моста, я сворачиваю на другую дорогу. Он говорит: «Нет, поедем в комендатуру, хлеб нужно сдать в комендатуру». Думаю, значит, я для комендатуры за хлебом ездила! Так оно и вышло. У них объявление было повешено на русском языке, кто знает ямы с хлебом или одеждой, нужно заявлять в комендатуру. Дают одного или двух патрульных, идут, разрывают эту яму и вещи и хлеб делят пополам. Они мне не то что пополам, даже зернышка одного не дали. Отобрали весь хлеб и проводили меня домой. Пропали все мои два ведра пшеницы.

26-го, как нашим войти в город, немцы заняли наш домик, и штаб ихний военный разместился. Нас выгнали в четыре часа ночи с ребятами и со всем барахлом во двор. В окопах мы два дня сидели, пока наши не пришли. 

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Р. III. Оп. 5. Д. 22. Л. 66–71.

Стенограммы бесед, проведенных на Сталинградском фронте по обороне Сталинграда.
г. Сталинград
7.1.1943 г.
Беседу проводит ученый секретарь Белкин А.А. Стенографирует Шамшина А.И. 

62-я армия
13-я гвардейская стрелковая дивизия
Медсестра Гурова Вера Леонтьевна 

1920 года рождения. Родилась в Днепропетровской области, г. Кривой Рог, украинка. Окончила в Кривом Роге медтехникум, пошла добровольно на финский фронт. Я по специальности операционная сестра. Там работала старшей операционной сестрой. За финскую кампанию получила медаль «За боевые заслуги», орден Красной Звезды за Киев. Второй орден Красной Звезды получила в этой дивизии, вручал полковник Вавилов. Была награждена указом Донского фронта за бои под Тимом. 

Под Киевом было тяжело, но не настолько, как под Сталинградом. Мы работали, когда вокруг нас рвались мины, снаряды, сыпалось все, а мы делали сложные операции. Я работаю в медсанбате. Под Киевом не было таких трудных условий работы. Мы стояли там в большой больнице, снаряды, может быть, и долетали, но они нам не мешали так, как здесь. Здесь у нас 600–700 раненых в сутки протекало. Приходилось работать круглые сутки. Помещение все время обрушивалось. Медсанбат помещался на хуторе Буркова по ту сторону Волги во втором эшелоне, а здесь был только передовой пункт. Я была там, а сейчас прибыла на смену сюда, когда там работы стало меньше.

Все сложные операции проводились там, в более спокойной обстановке. Нельзя же было оперировать раненого и держать его здесь 4–6 дней. Сейчас здесь тихо, раненых немного, а тогда у нас их было очень много.

Больше всего было осколочных ранений, от мин, снарядов, бомбежек. Под Сталинградом мы имели в большинстве случаев осколочные ранения. До этого времени, когда мы стояли против Харькова, у нас передовой медпункт меньшую роль играл, потому что раненых нам удалось быстро доставлять в медсанбат для того, чтобы оказать помощь, а в работе под Сталинградом этот передовой пункт сыграл очень большую роль. Раненных в живот здесь оперировали и здесь держали некоторое время. Может быть, в то время, пока мы их доставим в медсанбат, они бы погибли. Их на носилках переносили.

Во время сталинградских боев ввиду плохой транспортировки командование нашей армии выделило передовой пункт. Он состоял из двух хирургов, старшей сестры и младшей. Здесь раненым переливали кровь, делали операции и здесь же в блиндажах вылеживали несколько дней, а потом перевозили туда. Я была там потому, что вся тяжесть работы ложилась на ту часть медсанбата, которая находилась во втором эшелоне. Мы никогда не испытывали такой тяжести, как здесь, никогда я не видела столько раненых.

Сейчас я увидела, что сестры, кроме того, должны быть [ласковыми], должны быть веселыми. Раненые все смотрят на тебя. Бывало, во время бомбежки раненые смотрят на тебя, как ты себя ведешь, так и они ведут себя. Я помню случай, когда бомбили нас, а раненых только обработали, они оставались еще на столе. Это было под Киевом. Мне несколько раз приходилось оставаться с ранеными. В палатке ДПМ (дивизионный пункт медпомощи) была расположена операционная. Летало очень много самолетов. Хирург обработал, вышел, а 6 человек раненых нужно было снять со стола. В это время начали бомбить. Я и одна девчонка остались с ними, они на нас смотрят, говорят:

— Идите, сестры, спасайтесь вы, мы все равно раненые.

Нам уходить было некуда, да и куда же уйдешь, если раненые смотрят на тебя, а ты их оставишь. Мне два раза приходилось оставаться при таких условиях. Я знаю, что ранен, ему больно, он знает, что еще один осколок может нанести такой урон, и мне мысль даже не приходила в голову, чтобы я оставила раненого и ушла. С какими же глазами я потом вернусь в палату и посмотрю на раненого. Я же приехала спасать его. Я не замужем.

Так же, как боец рассказал о своем наступлении, так могу и я рассказать, как чувствовала себя на своей работе. Было по двое суток так, что ходишь и не помнишь себя, только видишь раненых. Я, как старшая сестра, вывод делаю, что не только квалифицированная сестра военная, а и должен [так!] быть очень хороший организатор. Вот мы приезжаем на новое место, и мне, как старшей сестре, хирург поручает, чтобы это помещение было готово. Я со старшей медсестрой должна организовать так, чтобы все было подготовлено к работе, расставлен народ. Я здесь участвовала только в несложных операциях, а так все время мне приходилось заниматься организационной работой. Я должна была смотреть, чтобы все было, чтобы никакого перерыва в работе не было, иначе все хирурги, сестры будут стоять, если не хватит какого-нибудь материала.

Один раненый нас заставил прямо плакать. Он младший лейтенант, молодой, с 1922 г. Это было в Бурковке, в октябре. Он попал к нам раненым, и ему сделали ампутацию ноги. Он сам был с Украины. Вся его семья, мать, отец, его девушка остались там, и он не знал, если они [так! по смыслу: живы ли] или нет. Он нам все это рассказывал, выражал очень большую ненависть к врагу все время, пока ему делали ампутацию, пока готовились к ней, потом он лежал с полчаса на столе. Операция делалась под наркозом. Мы его потом поили, кормили, и он очень нас просил, пока мы останемся под Сталинградом, мстить за него. Потом его отправили в тыловой госпиталь.

Очень мало таких людей, которые при тяжелом ранении теряли свой моральный облик, думали бы только о себе. Большинство сохраняло свой дух, и, может быть, он на миг забывается, пока производится операция. После операции он начинает рассказывать, как его ранило, выражает свой гнев, жажду мщения за свою родину. Есть раненые, которые поступают с легким ранением и уже считают себя не человеком, а есть раненые с тяжелыми ранениями и не падают духом.

Я пять лет работаю операционной сестрой, без конца вижу эту кровь. В таком массовом количестве, конечно, не видела. Я знаю, что должна забыть все, — это моя работа. Конечно, это не значит, что я не сочувствую раненому, смотрю на него как на бревно. Я переживала, но не должна делать так, чтобы это отражалось на оказании помощи раненому. Во время сложной операции, если я буду думать о чем-то другом, а не о ходе операции, так у меня ничего не получится.

Я не комсомолка, но подаю сейчас в кандидаты партии.

По-моему, женщина в армии приносит такую же пользу, как и мужчина, конечно, за некоторым исключением, но эти исключения бывают и в мирное время. Иногда становится очень обидно, когда к женщине относятся с презрением: а, женщина, да еще в армии. Я знаю, что пришла в армию выполнять свои обязанности. Те, кто плохо себя ведет, зависит от самих, что складывается такое мнение. 

НА ИРИ РАН. Ф. 2. Разд. III. Оп. 5. Д. 6. Л. 9–10.


Книгу можно приобрести на сайте издательства.

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить