Как выпускник коррекционного интерната сломал систему и поступил в вуз

Сначала я жил в Боровске в большом двухэтажном доме, это в Калужской области. Помню, как мы отмечали Новый год. В большом зале за столом сидели взрослые, дети — в другой комнате. Нам наливали детское шампанское и лимонад. Елку не ставили, но были подарки. Я очень любил сухарики «Три корочки», и однажды мне подарили целую кучу.

Помню отдельные моменты, проблески. Однажды мы с младшими — братом Борей и сестрой Дашей — остались дома без взрослых. Мне было лет семь-восемь. Почему-то у меня не было денег, и я украл в магазине молоко, чтобы сварить Боре манную кашу. Мы жили богато, но, наверное, в тот момент у родителей начались проблемы, мама стала где-то пропадать.

А спустя некоторое время к нам домой забежал ОМОН и выставил всех на улицу: меня, брата с сестрой, маму, бабушек, дедушек, теть (одна из них была беременна). Помню, мы все лежали лицом в землю. В тот день арестовали маму — она занималась наркобизнесом. Незадолго до этих событий исчез папа, который тоже был вовлечен в дело. Его так и не нашли.

Спустя две недели нас забрали в дом малютки. Боря был совсем маленьким, а Даша уже сама ходила. С собой у меня была фотография: маленький я со светлыми-светлыми волосами и родители. Мама была безумно красивой. Папу я помню только по этому снимку.

В дом малютки к нам приезжала тетка и привозила еду — не помню, какая именно, родственников было много, но никто нас к себе так и не взял. Когда все случилось, взрослым было не до детей. Во время следствия маму перевозили туда-сюда, а тети и дяди — кто испугался, кто разбежался.

Хоть это и был дом малютки, к нам относились плохо: я постоянно хотел есть, потому что вся еда была пресная, на воде, а еще нас все время ругали и ставили в угол.

Было очень страшно, прямо очень, поэтому я несколько раз убегал — вылезал в окно туалета на втором этаже, а потом спускался по крыше.

Я бежал в город и просил денег. Мне ничего не давали — думаю, я плохо выглядел, как выброшенный мальчик, сирота. Еще я хотел вернуться в наш дом. Не думал о том, что там никого нет, и пытался вспомнить дорогу. Я знал, что мы жили возле центра, а справа была дорога со знаком и деревом у обочины, но я так и не смог ее отыскать. Потом меня всегда находила полиция и отправляла назад. Однажды я убежал в одних домашних тапках и майке — было дождливое лето, я замерз. Когда я пришел назад, воспитатели начали таскать меня за шиворот туда-сюда, потом поставили в угол и лишили еды.

Когда маму осудили и приговорили к тюремному заключению, меня и Дашу отправили в детский дом, а Борю оставили, потому что он был еще слишком маленьким. Я ничего не помню о суде — просто спустя месяц из дома малютки нас перевели в другое учреждение.

Сначала в детском доме мне было тоже страшно, но через два дня стало хорошо и спокойно. Это было двухэтажное здание человек на 50 в Малоярославце, где с нами наконец начали обращаться как с детьми. Там был потрясающий директор и замечательные условия. К нам приезжали спонсоры и волонтеры, дарили очень много подарков — просто высыпали на траву и говорили: «Берите все что угодно». Я всегда хватал сухарики и чупа-чупсы.

Я ходил в хорошую школу, где во втором классе изучал немецкий, а воспитатели помогали с заданиями. Мы учились с домашними детьми и ничем от них не отличались. В школе к детдомовским относились очень хорошо, у меня было много друзей, а еще за мной бегали девчонки. На выходных мы ходили на речку или катались на санках, иногда оставались с ночевкой у воспитателей. Помню девушку Яну из детского дома, которая встречалась с родным сыном воспитательницы, — и никто не был против.

В детском доме я пробыл года полтора, хотя кажется, что намного дольше, — ведь там было настоящее детство. Однажды нас всех собрали на втором этаже в большом зале и объявили, что детский дом закрывается. Мы начали плакать, потому что действительно не хотели оттуда уезжать и не знали, куда нас распределят. Нам объяснили, что мы расформировываемся из-за недостатка воспитанников.

Я попал в коррекционную школу-интернат восьмого вида, то есть соответствующую программе обучения для детей с задержками в развитии. Всем в этом учреждении ставят диагноз «умственная отсталость». Я не знаю, почему меня перевели в интернат, это для меня загадка. Сейчас я понимаю, что для того, чтобы ребенка определить в какое-то учреждение, его сначала надо отправить на специальное обследование. У меня не было никаких проверок, я это прекрасно помню. К тому же нас разлучили с Дашей. Наверное, в детском доме просто кончились места.

В интернат я приехал днем, когда у всех был тихий час. Я не хотел выходить из машины, но ко мне подошла воспитательница Альбина Александровна и успокоила — она была очень доброй. С собой у меня было много гостинцев, очень крутых игрушек и вещей, которых не было у местных детей.

Меня отвели в спальню. В одной комнате проживали около 20 человек, а в детском доме мы жили по двое. Я просил, чтобы меня положили в самый угол, но свободное место было только в середине. Я плакал и не мог уснуть. После тихого часа был полдник, и я увидел лавки, железные тарелки и кружки — как в тюрьме. Все это как будто бы мелочи, но у меня был шок. Я брезговал и не смог ничего съесть. Во время приема пищи некоторые дети орали, их ставили в угол и лишали еды. Так же наказывали тех, кто не спал днем.

Больше всего меня удивило, что в интернате все дети называли воспитательниц «мамами». В детском доме мы обращались к старшим по имени и даже на «ты». Потом и я стал говорить «мама»: в это слово не было вложено никакого смысла, просто что-то проходное.

Дети там очень отличались от тех, которые жили со мной в детском доме. Многие стояли и раскачивались. Было видно, что далеко не все психически здоровы. У большинства была инвалидность. Я постоянно спрашивал у старших, что с ними. Впоследствии воспитатели часто повторяли, что я другой и что попал туда по ошибке, из-за какой-то опечатки, недостатков в системе. Они понимали меня. Я сторонился ребят, мне было страшно, когда я приглядывался к ним.

Школа находилась в интернате.

Там не преподавали многие предметы. Была очень легкая, вспомогательная, программа. Например, по математике мы не учили таблицу умножения вообще, до самого выпуска. Решали примеры вроде «2 + 2 =4». В старших классах не было физики, химии, английского, геометрии, мы учили только русский, математику, рисование, ОБЖ, физкультуру и труды — это самый главный предмет. Я учился на сельскохозяйственное дело, еще было столярное. По трудам был наш основной экзамен при выпуске из девятого класса.

В самом начале я не общался практически ни с кем, было ужасное одиночество — как сейчас помню. Мне не хотелось жить. Я постоянно сидел возле забора и смотрел на машины и людей за пределами интерната. Безумно хотелось бежать и покинуть это место, но мне было уже девять лет, и я понимал, что вокруг только лес и маленький поселок, где все друг друга знают. Идти было некуда.

А потом я встретил Татьяну Александровну, которая преподавала в интернате танцы. Мы подметали двор, и вдруг она подошла ко мне и сказала: «Какой красивый мальчик». Потом начала спрашивать, что я умею делать, и попросила станцевать. На следующий день она начала ставить мне номер «Арлекино», после которого я стал звездой интерната — меня все узнали и полюбили. Я начал ездить по танцевальным конкурсам и занимать места. Благодаря танцам я забыл, что было, и мне стало хорошо. Я танцевал вплоть до самого выпуска.

Мама иногда звонила мне в интернат: ей можно было делать это раз в три-четыре месяца. Еще она звонила Даше. В первый же год социальный педагог спросила: «Хочешь увидеть маму?» Я ответил, что хочу. На тот момент случилось уже столько всего, что я почти забыл, как она выглядит.

Первый раз мы с социальным педагогом приехали зря: по приезде выяснилось, что мама наказана и ее поместили в изолятор. Во второй раз все получилось: на входе забрали все вещи, а еще выдали тапочки вместо обуви. Нас завели в бетонную комнату с решетками и посадили за стол напротив мамы на расстоянии метра в полтора. Нам нельзя было обниматься. Я смотрел на маму — она была очень красивой, выглядела так аккуратно. Сначала мы молча плакали, а потом нам сказали: «Общайтесь, у вас всего 15 минут». Мы поговорили о чем-то. Она купила сникерс на заработанные в тюрьме деньги и отдала мне. От этого мне стало не по себе, я просто зарыдал — и проплакал всю обратную дорогу до интерната. Потом я ни с кем не разговаривал еще около двух недель, не ходил даже на танцы. После этого я решил не повторять этот опыт и больше к маме не ездил. Даже сейчас, когда я вспоминаю тот день, мне хочется плакать.

Сначала я был почти один среди детей с реальной умственной отсталостью, но со временем к нам стали подселять и других ребят без очевидного диагноза: на нас просто ставили клеймо «восьмой вид», не задумываясь ни о чем. Мы старались держаться друг друга, но и тут все было не так гладко.

У нас была ужасная директриса. Она нас всех стригла налысо, оставляя чубчик на лбу. Однажды я спросил ее: «Почему я должен ходить с такой прической? Я хорошо себя веду, выступаю, защищаю честь интерната, занимаю призовые места». И она неожиданно разрешила отпустить челку — у меня была прикольная модная прическа.

Конечно, моему положению многие завидовали. Меня любили воспитатели и постоянно заступались, а ребята говорили: «Войнов, ты баба». Они думали, что танцуют и поют только девочки.

Когда мне было лет 14, в интернате сложилась компания, в которую я не входил. У меня всегда было что-то помимо повседневной жизни, и за это меня еще больше не любили. Однажды меня избили в летнем туалете на улице. Потом со всеми провели беседу, а некоторых отправили в психиатрическую больницу.

Воспитанников интерната часто наказывали. Если ты не засыпаешь на тихом часу, ты лишаешься полдника. Если огрызаешься с воспитателями, рвешь в огороде продукты или ешь зелепупки (это несозревшие яблоки), тебя лишают еды на более долгое время. А если ты совсем плохо себя ведешь, тебя отправляют в психиатрическую больницу — как, например, ребят, избивших меня. Я боялся этого больше всего, но, к счастью, туда не попадал.

Поскольку интернат предназначен для детей с умственной отсталостью, лечение [психотропными] таблетками там было обычным делом. Периодически к нам приезжал врач-психиатр из Калуги, смотрел характеристики, которые писали на нас воспитатели, проводил осмотр и делал назначения. Классе в шестом у меня, видимо, начался переходный возраст — я стал огрызаться с воспитателями. И мне выписали антипсихотический препарат. Сначала я спал от него сутками, пока не привык. Меня еще пожалели, давали минимальную дозу. Я принимал лекарства пару лет, а потом перестал — благодаря воспитателям, которые меня любили и которые понимали, что мне такие препараты не нужны. Я не знаю, как это объяснить, но после отмены таблеток я почувствовал себя иначе: поменялся, стал по-другому думать, а до этого был как зомби.

После случая с избиением травля не закончилась. Однажды мы разговаривали об этом с Татьяной Александровной, и она сказала: «Не суйся к ним, ты другой. Но иногда надо что-то сделать, подстроиться». После этого я попытался наладить контакт. Я начал курить, чтобы они снова не сказали, что я баба и что я ссу сделать что-то плохое. А однажды, накануне моего отъезда в Санкт-Петербург (это была очередная поощрительная поездка), я напился вместе с ребятами каким-то коктейлем с гранатовым вкусом. Незадолго до этого по интернату прошел слух, что, если сбежит больше 1