«Макни бутерброд в оленью кровь»: как я три месяца жил с оленеводами в тундре

Просыпаюсь от того, что меня занесло снегом. Несмотря на температуру в минус двадцать градусов, греет майское солнце, которое на Севере в это время года поднимается уже высоко. Рядом со мной возле нарт спит пастух Илья. Вокруг, до горизонта, снег и три тысячи оленей, которые не давали нам покоя последние сутки. До чума далеко, часа четыре езды на упряжке. Мы очень замерзли, ничего не ели и сейчас ждем, когда нас сменят другие пастухи.

Но вернемся на день назад, когда еще ничего не предвещало беды.

«Сегодня напрягаться не будем. Зоя дала нам кучу еды, так что посмотрим на оленей, а потом поедем на балку (охотничий домик. — Прим. ред.), он возле реки. Там у меня и водка припрятана на особый случай. А первое дежурство как раз случай особый», — еще вчера вечером обрадовал меня Илья, пока мы ехали по следам в поисках стада, которое только-только оставили в тундре. «Три тысячи оленей не могут так просто потеряться», — думал я и представлял, как мы топим печку, раскладываем припасы на столе в домике — несмотря на плотный ужин, снова безумно захотелось есть, но стада все не было видно.

Неудивительно, что мы их так и не нашли: они паслись поодиночке и были совершенно незаметны в темноте. Поняли мы это только к полуночи. Надежды на теплый домик не осталось: начиналась тяжелая работа. Нам предстояло собрать три тысячи разбредшихся оленей в одно стадо.

К утру похолодало. Снег затвердел и стал как камень. Мы уже сутки гнали упряжку и боролись с холодом, в термосе остался еле теплый чай, но он больше не помогал. Устали все: я, пастух, олени. А впереди был еще целый морозный день до вечерней смены. Хотелось спать, и сугроб бы прекрасно подошел.

Илья — пастух второй бригады оленеводов из народа коми, который уже около трехсот лет кочует вдоль Большеземельской тундры. Это заболоченная пустыня на Крайнем Севере — там, где заканчиваются Уральские горы. По историческим меркам коми пришли в этот регион совсем недавно, смешались с семьями местных ненцев и переняли их бытУльянов Н.И. Очерки истории народа коми-зырян .

Раз в год десятки тысяч оленей снимались с зимнего стойбища на самой границе с лесотундрой и шли к Карскому морю в поисках ягеля и соленой воды. Им предстояло набрать запас соли на следующий год. Вместе с оленями снимались семьи оленеводов. Они работали сообща небольшими коммунами и проделывали весь путь за стадом к морю и обратно. Начинали, пока еще не сошел снег, а заканчивали к первым стойким морозам. Грелись кострами, перемещались на упряжках: еловые полозья хорошо катились как по снегу, так и по земле. Ели оленину, а баланс витаминов восстанавливали свежей оленьей кровью. Зиму проводили в экстремальном холоде в лесотундре, чтобы к весне все началось сначалаХомич Л.В. Ненцы. М.-Л.: Наука, 1966 . «Нитки их сделаны из сухожилий различных мелких животных; так они сшивают вместе различные меха, которые служат им одеждой, причем летом они носят шкуры ворсом наружу, а зимой же внутрь, обращая их к телу», — писал об одежде ненецких семей в XVII веке голландский купец Исаак Масса.

В результате освоения Сибири к XVI–XVII векам на Севере прочно закрепились русские купцы, сборщики ясака и чиновники. Появились крупные города — опорные пункты по всей Сибири: Салехард, Сургут. Они стали центром торговли с коренным населением и навсегда изменили его быт. У оленеводов появилось первое огнестрельное оружие, сети, ткани, которые они покупали за пушнину и мех.

В следующий раз жизнь кочевников радикально поменялась только в начале XX века с приходом советской власти. Гражданская война и постоянные грабежи с обеих сторон оставили многие семьи оленеводов без стада и запасов продовольствия. Они были вынуждены объединяться в кооперативы и работать сообща. Благо создание коллективных хозяйств (колхозов) и было главной политикой Советского Союза на Севере. Инициаторами коллективизации стали бедные и зачастую безграмотные семьи. Например, ненец Ядко выразил желание вступить в колхоз в виде пиктограммы «VvIIIÖÖ++=», это значило, что в семье два работника — сам Ядко и его младший брат; две нетрудоспособные женщины; также у них есть пять оленей — три самца и две важенки.

Началась эпоха коллективизации. Оленеводческие хозяйства разделились на коллективные и индивидуальные. Причем предпочтение отдавали первым. К 1930-м годам колхозам выдали кочевые земли — варгу — и пометили оленей. Хозяйства больше не принадлежали ненцам.

Уже к 1940-м годам Союз построил железную дорогу до Воркуты — крупного месторождения каменного угля прямо в самом сердце Большеземельской тундры. Воркута стала районным центром, а вдоль воркутинской железной дороги появились мелкие поселки. В Мескашоре занимались экспериментальным сельским хозяйством: пытались выращивать овощи в экстремальном холоде. Пришла цивилизация, и кочевники получили ее блага.

Работники колхозов обзавелись квартирами в Воркуте. Они, правда, не посещали их чаще чем раз в год, но всегда берегли жилье и делились им с родственниками, которые либо уже не могли кочевать, либо выбрали для себя другую жизнь. «Мы в тундре жили, — объясняет Илья. — Казалось бы, оставайся ты в этой благоустроенной квартире. А с оленями что делать? Вот дали бы домик в деревне и загон, мы бы никуда не кочевали. Слышал, как Европе живут?»

Дети кочевников пошли в школы. Для них открыли специальные интернаты, в которых им предстояло жить вплоть до начала летней кочевки, чтобы потом уйти на каникулы вместе с семьей и многотысячным стадом оленей к Карскому морю. Занятия были только на русском: ненецкий и коми был под запретом. После школы — армия. А там если не нашел работу, то обратно в чум.

Семья оленеводов, у которой я остановился, не похожа на семью в традиционном понимании. Это скорее маленькая община, которая живет под одной крышей. Она называется «вторая бригада» и состоит из двух семей с детьми, бригадира и пары пастухов — наемных работников-ненцев, которые кочуют между общинами, пока не находят себе жену и не остаются в одном месте навсегда.

«В чуме родилась. Потом школа, тридцать первое училище. Замуж вышла. Леша мой тоже из чума, 9 классов закончил. Он год дома пожил и умотал, а потом еще и меня — за шкварки и в чум», — со смехом рассказывает Зоя. Ее муж — бригадир. Он больше не пасет оленей, не сидит в снегу по тридцать шесть часов, но решает более важные вопросы. Каждый год он со своим братом, тоже бригадиром, делит кочевья. Он любит охотиться. Все свободное время до весенней миграции он за рулем финского снегохода. Ему нужно успеть решить проблемы с топливом и едой. А утром вся бригада просыпается под его команду: «Рота, подъем!»

Оленеводство — это семейный бизнес. Несмотря на то, что любой человек со стороны может «устроиться» в чум, никто не задерживается. Здесь все непонятно выросшему в городе. Даже правила единственной карточной игры прибук придется изучать целый месяц. На работу в чум устраивались и русские дембеля, но ни разу за историю любой бригады никто не оставался. «А кто захочет? Потомственный оленевод только. Дети детей», — объясняет Леша.

Все друг друга знают. Семей мало, и они разбросаны по самым дальним уголкам тундры. И если лето они проводят в диких условиях, где ни с кем не встречаются, то зима — это пора ездить друг к другу в гости. В больших городах в это время проводятся праздники — дни оленевода. Это повод собраться всем вместе и познакомиться. Кто-то после этого уйдет работать с другой бригадой, кто-то найдет себе вторую половину. В любом случае жизнь здесь совсем не стоит на месте. Людей разделяют огромные расстояния, но от этого жить становится еще интереснее.

Внутри бригады довольно простая иерархия. Бригадир занимается планом кочевки, поиском стоянки и раз в год пытается выбить у соседей самые приятные места для зимовки рядом с поселком, где есть магазины и баня. Женщины практически не покидают чума: приходится много готовить, убирать, шить одежду.

Работа пастухов самая сложная, ведь им приходится больше всего времени проводить со стадом вдали от дома на страшном холоде. А иногда их рабочий день не заканчивается, даже когда они вернулись домой, чтобы поспать.

На следующий день после моего первого дежурства нас сменили Миша и Егор — два ненца-весельчака, которых здесь в шутку называют «прибившимися», потому что они еще не обзавелись семьей. Резко потеплело, поднялась мощная пурга — это самая отвратительная погода, когда холод пробирает насквозь и кажется, что согреться попросту невозможно. Вернулись пастухи, как положено, только через сутки, как раз в тот момент, когда мы собирали чум, чтобы переехать. Им осталось только доесть чуть теплый суп, снова надеть на себя промокшие малицу и пимы (высокие ботинки из оленьей шерсти) и подготовить караван к кочевке. Только через двое суток, когда им удалось выспаться, они рассказали, как во время пурги укрывались нартами и ждали, пока их засыплет снегом, чтобы стало теплее и можно было бы немного поспать.

Особое место в байках второй бригады занимает история знакомства Ильи и его жены Насти. Ее обычно рассказывают где-то между историей про то, как пастух Миша провалился в берлогу и разбудил медведя, и историей пастуха Егора, которого нашли в тундре, когда он был маленький. Вся бригада настояла на том, что Илья должен рассказать ее лично мне.

Я просто дождался, когда мы будем дежурить вместе, и, пока мы всю ночь гнали упряжку за пропавшим стадом оленей, Илья рассказывал: «В молодости я изъездил всю тундру. Сам я с юга, с Воргашора, но друзья везде. Когда мне исполнялось двадцать пять, мы были у берегов Карского моря, так что свой день рождения я отмечал в самом приличном месте — в Усть-Каре. Брат у меня там. Я пришел и сказал, что праздник и мы должны отметить. А у него ни подарков, ни водки. Ну, с водкой проблем не было, но с подарком он меня удивил. Представь, прихожу к нему, а там девушка. Скромная такая, Настей зовут. «Вот тебе подарок, как положено», — сказал он. А я и не думал, что он такое вытворит».

Утром Илья забрал Настю к себе в чум, и им пришлось несколько дней пересекать Большеземельскую тундру на упряжке — стойбище Ильи было на другом ее конце, у Печорского моря. Настина семья не приняла такой дерзкий поступок, поэтому по следам сбежавших отправился ее брат Ваня. Он взял винтовку покрупнее и вознамерился расправиться с похитителем.

Иван пересек тундру и уже почти добрался до стойбища. Расправа была так близка. Но на подъезде он встретил убитого горем Илью. Тот только что потерял все свое стадо — три тысячи голов, немыслимое по тем временам количество. Нужно было помочь коллеге в беде. Они снова сели в упряжку и отправились обратно в тундру. Расправу пришлось отложить.

Эти вопиющие для нас истории все еще существу�