«Афиша Daily» записала историю женщины, муж которой переехал в другой город, узнав, что у их сына аутизм.

Есть поговорка: «В одну воду нельзя войти дважды». Моя жизнь ее подтвердила. Наша история расставания с мужем началась, когда Теме, нашему сыну, было три года. Мы жили в Нижнем Новгороде. Сын ходил в сад, а мы с мужем плотно работали. Воспитатели начали обращать внимание на то, что ребенок не развивается в речи и у него нет необходимых для его возраста навыков. В сад приехал, почему-то без моего ведома, психиатр, сказал, что это аутизм и нужно оформить инвалидность. Я окунулась в этот процесс, совершенно не понимая последствий. Мне сказали: «Так будет всем лучше», и я послушалась. Собралась медико-социальная комиссия, они быстро осмотрели ребенка и сделали ему инвалидность.

Я занималась всем этим процессом сама и в один момент сказала мужу: «У Артема теперь аутизм. У Артема теперь инвалидность». Для него это стало неожиданностью. Мы так и не смогли поговорить нормально, продолжали работать. Артема стали плавно выводить из детского сада, утверждая, что у них нет условий, они не справляются. Я вынуждена была начать искать няню, заниматься реабилитацией. Муж, наоборот, отдалялся. Он не интересовался ребенком, не проявлял инициативу, не обсуждал текущие дела. Говорил: «Деньги в тумбочке — возьми сколько нужно, сходи куда надо». При этом в работу он тоже не ударился, и мы не смогли спасти бизнес, а у нас был розничный магазин. Получилось, что я оказалась без психологической, а вскоре и без материальной поддержки. Муж стал пропадать.

Я прожила чудовищный период психологической изоляции

Примерно через полгода борьбы в одиночку я поняла, что дико устала. У нас начались скандалы, и супруг решил, что ему нужно уходить насовсем. Сказал: «Давай все закроем, все равно прогорело. Я нашел подработку и уезжаю в другой город». Как выяснилось, он поехал в Москву к родителям. Никакой работы у него не было — он просто решил таким образом отдохнуть, как я позже узнала. Его родители на произошедшее с ребенком отреагировали так же отстраненно. Они не звонили, не спрашивали про диагноз, про Артема. Для них было важно, что их собственный сын страдает. Он был назначен жертвой в этой ситуации. Я пыталась что-то объяснить, но это оказалось бесполезно.

Муж отсутствовал почти год. Может, месяцев девять. Сначала у меня был шок. Я должна была выживать. Все было на автомате — все реакции. Вот есть бизнес, который разваливается, ребенок, которому непонятно как, но нужно помочь, надо искать деньги. Родители мои тоже заняли странную позицию. Мама, которая была связана с медициной всю жизнь, не могла перебороть внутренний барьер и начать искать со мной специалистов. Я создала себе высокий темп жизни, стала вытеснять переживания. Думала: «Ага, сейчас мне нужно предприятие ликвидировать, разобраться с товаром, рассчитать людей. Параллельно найти занятия для ребенка…»

Мой день выглядел примерно так: я вставала рано утром, кормила Темку, который не ходил в детский сад. Если это была поездка в госучреждение, то я сажала его на заднее сиденье в машину и мы ехали вместе в налоговую или в Сбербанк. Иногда мне удавалось найти кого-то, кто сможет побыть с ним пару часов. Потом я возвращалась, брала его с собой, куда-то ходила, что-то делала. Вечером без сил засыпала. Думаю, что именно поэтому позже, спустя несколько лет, меня настигло выгорание — я не давала себе возможности отгоревать, подумать о себе и своих переживаниях.

Самое интересное, что в то время, как муж дистанцировался, я, наоборот, старалась быть как можно ближе к сыну. Я пыталась все время держать его рядом с собой. Пусть в Сбербанк, но вместе с ним. Могла доверять ребенка своей сестре, его крестной. Я боялась, что няня может навредить ребенку, не понять его особенностей, не найти подход, а сестра все же близкий человек. Иногда я могла оставить его родителям, но не каждые выходные. Я прожила чудовищный период психологической изоляции. Единственное, что было в моей жизни, — это материальная поддержка. Я всегда могла попросить денег у мужа и родных, потому что наступил период, когда зарабатывать не получалось.

Месяцев девять я оставалась одна. Вокруг меня стали возникать мужчины, которые мне помогали, включались в ситуацию. Один из них научил меня водить машину. Другой проявил ко мне недвусмысленные чувства, и у нас закрутился роман. Он предложил мне жить вместе. Я начала готовиться к разводу, понимая, что муж так и останется в Москве. Супруг не звал меня с сыном к себе, приезжал раз в три месяца, чтобы забрать вещи, и улетал обратно. Мы не говорили об этом напрямую, но, как мне казалось, оба понимали, что семьи у нас уже нет. Человек ушел. Думаю, что у него кто-то был в Москве, но мне он об этом не говорил.

Когда я сказала мужу, что хочу развестись, для него это стало ударом, несмотря на его невмешательство, отсутствие. Он поступил благородно: оставил мне квартиру, начал выплачивать алименты. Я думала, что все разрешается правильно. Но постепенно стала понимать, что меня что-то смущает в молодом человеке. Приоритетом для меня всегда было отношение к ребенку. Мой новый молодой человек же мог сказать что-то вроде: «Да мы сейчас еще одного здорового родим, а этот ладно уж, типа генетический мусор…» Не передать словами, как мне было больно это слышать. Я поняла, что у нас ничего не выйдет.

В этот период у меня началась депрессия. Я понимала, что мне повезло — я не осталась на улице без денег, но я все время думала, что будет с ребенком и его психикой, ведь его родной папа ушел. Я месяц буквально пролежала на кровати.

Инициативу сойтись снова проявил супруг. Он звонил по ночам и просил нас вернуться, быть рядом, пригласил нас переехать к нему в Москву. Мы развелись в июле — в августе начались звонки. В октябре я взяла билет в один конец.

Так мы оказались в Москве. Я была счастлива. Его семья была недовольна. Муж, очевидно, пошел наперекор воле родителей. Полгода мы были в прекрасных отношениях, муж наконец-то начал вникать, интересоваться тем, что происходит с Артемом. Но постепенно все вернулось на круги своя. Как только стали проявляться сложности, возросла нагрузка с занятиями с ребенком, он снова стал пасовать. Каждая мама особенного ребенка знает, что это такое, когда весь твой график — это поездки по специалистам и врачам, как важно иметь возможность хотя бы обсуждать это с мужем. В общем, у нас снова начались скандалы, муж перестал ночевать дома. Это оказалось еще больнее, чем в первый раз, словно ударили по еще не затянувшейся ране. Я пыталась некоторое время донести до него, что мир не рушится, что мы все можем восстановить, что мне просто нужен отдых, хотя бы немного.

Подробности по теме
Медицина
Специалист по поведенческой терапии Томас Хигби: «Экономически выгоднее, чтобы люди с особенностями жили в обществе»
Специалист по поведенческой терапии Томас Хигби: «Экономически выгоднее, чтобы люди с особенностями жили в обществе»

Поняв, что история зациклилась и будет повторяться, я начала искать выход и возможность восстановить себя. Я забрала ребенка и уехала жить в Азию. Уже в России, когда я вернулась, у меня появился друг. Он был долгое время рядом, пока я занималась сыном, устраивала его в новую школу, создавала ему систему реабилитации. Год назад я снова вышла замуж. Это случилось в тот момент, когда я разрешила себе снова поверить в то, что меня может полюбить другой человек. Я думаю, что это может сделать любая мама особенного ребенка — поверить.

Я считаю, что о принятии ребенка с новым папой нужно говорить, но не с позиции «ты должен». Еще на стадии вызревания отношений стоит расставить акценты, границы и приоритеты и честно рассказать об особенностях ребенка: что это будет нелегко и будут сложности. Есть неврологические нарушения, которые никуда не уйдут, поведенческие особенности. Что обычные методы воспитания могут ему не подходить. Сейчас в моей жизни есть мужчина, который показал, что готов справляться, пусть даже ему страшно, но он готов учиться, и я строю с ним новую жизнь. И он делает что-то для ребенка не потому, что должен, не потому, что ему так сказали, а из любви и привязанности к этому мальчику. Если мужчина любит женщину, он принимает ее ребенка и старается что-то сделать.