Как первая балерина из Англии поехала в СССР учиться балету и перестала танцевать навсегда

«Она была артисткой балета. Действительно хорошей. У нее был потенциал достичь величия. Почти пятьдесят лет назад она стала первой английской балериной, которую посчитали достойной стипендии для обучения в Советском Союзе у бесспорных мастеров балета. К сожалению, все пошло не так. Ее пребывание там оставило в лучшем случае шрам, а в худшем — травму. И все могло бы быть намного, намного хуже, если бы не 18-летняя русская девушка по имени Наташа, которая спасла мою маму, а затем исчезла из ее жизни».

Так Джейк Уоррен, сын балерины Дебби Гейл, начинает свой подкаст Finding Natasha, посвященный событиям, которые происходили с его мамой в Ленинграде в 1974 году. Мы послушали эту историю. Рассказываем, что больше всего удивляло молодую англичанку в России и почему после возвращения домой она не смогла вернуться в балет.

Отец Дебби, еврей по национальности, родился в Венгрии. В 1937 году, когда начались антисемитские гонения, он собрал деньги и уехал из страны. Вскоре после начала войны всю его семью убили, и отцу Дебби пришлось строить жизнь в Англии. Он изменил имя и взял себе фамилию Гейл. Дебби признается, что ее мать была глубоко несчастна после замужества: она вышла за человека старше нее больше чем на 10 лет. Супруги не сошлись характерами. В обстановке отчуждения и одиночества мать Дебби заинтересовалась балетом. «Она всегда любила балет, театр. У нее совсем не было таланта, но ей это нравилось», — вспоминает Дебби. Благодаря маме она начала ходить в балетную школу. Тогда ей было четыре года.

Через пять лет мать отвела ее к живущей в Лондоне русской женщине, преподавательнице балета. Посмотрев, как Дебби танцует, та сказала: «У нее есть талант». Эти слова вселили в девочку уверенность, и она перестала чувствовать себя чужой на занятиях по балету. При этом Дебби говорит: «Оглядываясь назад, не думаю, что я была талантливей любой другой маленькой девочки. У меня просто были природные данные. Физически я была в некотором смысле создана для этого».

В одиннадцать лет она начала ходить в театральную школу, где занималась балетом и драматическим искусством. Если кто‑то из учеников проявлял настоящий талант к какой‑то из дисциплин, ему предлагали полностью сосредоточиться на ней и бросить другие. Когда Дебби было четырнадцать, она приняла предложение школы и стала полностью посвящать себя балетному залу. Это оказалось для нее вызовом: «Балет — это невероятно тяжело, и он может быть очень нездоровым. Я была очень одинока. Он стал моей одержимостью». Параллельно с занятиями Дебби отчаянно пыталась привлечь внимание занятого отца, которого практически не видела, и оправдать надежды матери, которая хотела воплотить в ней свои мечты о большой сцене.

Высшим достижением для молодой английской балерины считалась учеба в Королевской балетной академии в Лондоне. Это то, что нужно было Дебби, чтобы доказать родителям, что она хороша и достойна внимания. Гейл прошла прослушивание, но ее не взяли. Распечатывая письмо с отказом, она чувствовала физическую боль, будто ее ударили в живот: «Именно тогда произошло первое серьезное разочарование в моей жизни. Я думаю, они увидели во мне отсутствие дисциплины. У меня был талант, но мне не хватало собранности. И это стало для меня катастрофой».

После отказа Дебби не сдалась. Она начала ходить в танцевальный центр в Ковент-Гардене, где известные учителя проводили открытые занятия. Одной из преподавательниц Дебби была англичанка Анна Норткот. В молодости она танцевала в балетной труппе Сергея Дягилева под псевдонимом Анна Северская. Это была самая известная труппа в ХХ веке, которая показала всему миру мощь русского балета. Норткот увидела в Дебби большой потенциал.

К тому времени отец юной балерины уже практически ушел из дома. Ее родители начали тяжелый бракоразводный процесс, а брат уехал учиться в университет. Девушка чувствовала себя еще более одинокой, чем раньше.

Дебби рассказала нескольким знакомым, что хочет поехать в Кировский и танцевать там (Кировский — разговорное название ведущего петербургского музыкального театра, употреблявшееся в 1935–1992 годы. В настоящее время — Государственный академический Мариинский театр. — Прим. ред.). После этого, вспоминает Дебби, они смотрели на нее как на ненормальную. Но она все равно была упрямо поглощена этой идеей. Когда балерина поделилась своими мыслями с Анной Норткот, та ответила: «Знаешь, что я думаю? Это возможно!» Как только учительница произнесла эти слова, для девушки все стало казаться реальным.

Этот разговор произошел в июне 1974 года, когда напряженность в отношениях между СССР и странами-членами НАТО спала. В холодной войне, которая к тому времени продолжалась уже почти 30 лет, наступил этап разрядки. Советский лидер Леонид Брежнев наладил отношения с президентами США и Франции, канцлерами ФРГ. СССР и США подписали ряд договоров об ограничении стратегического вооружения и предотвращении ядерной войны. Это сотрудничество упростило возможность культурного обмена.

Анна Норткот сказала Дебби, что Британский совет — международная организация по культурным связям и образовательным возможностям — может устроить ей поездку в Советский Союз. Через несколько дней ирландская балерина Нинетт де Валуа, «мать английского балета», зашла в класс Дебби, чтобы посмотреть, как та танцует. После урока она подошла к девушке, пожала ей руку и сказала: «Молодой англичанке будет интересно поехать в Советский Союз». После этого совет присудил Дебби стипендию.

Это была не просто поездка за границу, а целая дипломатическая операция. Накануне отъезда напротив Дебби сели три чиновника в серых костюмах, которые объяснили ей, что нужно и не нужно говорить в России, к чему не стоит проявлять повышенный интерес и как безопасно перевозить местные деньги. Один из мужчин сказал: «Ты же понимаешь, Дебби, что если у русского найдут иностранную валюту, его могут расстрелять? Так что, если ты собираешься брать с собой фунты стерлингов, тебе лучше быть уверенной, что ты никому не будешь их передавать».

Дебби, которой тогда было семнадцать, прилетела в Ленинград осенью. Ее приняли холодно, с подозрением. «Я поняла, что на самом деле никому не нужна. Меня навязали этому театру. Очевидно, я доставила большие неудобства», — вспоминает женщина. Ей дали комнату в общежитии, где жили еще четыре девушки. Попытки подружиться с ними закончились провалом: сказывались взаимное незнание языков и недоверие к иностранке. Она остро ощущала дистанцию, отделяющую ее от местных.

В один из осенних дней Дебби села на лестницу в театре и заплакала. За дверью, возле которой она сидела, слышался звук пишущей машинки — в кабинете кто‑то работал. Вскоре печатать прекратили. Дебби услышала, как кто‑то подходит к ней, и почувствовала, что ее обнимают. «Что случилось?» — спросили ее на ломаном английском. Дебби увидела девушку с зелеными глазами и каштановыми волосами. Почувствовав ее тепло и доброту, она заплакала еще сильнее и с удивлением обнаружила, что на глазах девушки тоже появились слезы.

Ее звали Наташа. Она работала секретаршей, обожала балет и уже слышала об англичанке, приехавшей в их театр по программе культурного обмена. Наташа дала Дебби полотенце, чтобы та умылась, и показала, где находится кафетерий. Она была примерно на год старше и живо интересовалась всем, что было связано с Западом. Наташа знала лишь несколько фраз по-английски, а Дебби — всего пару русских слов, но это не помешало им стать подругами.

У Наташи была приятельница Женя, на несколько лет старше ее. Дебби вспоминает, что Женя часто варила кофе по-турецки и приглашала их с Наташей к себе в комнату. Англичанка была в восторге от вкуса и запаха этого крепкого кофе, так не похожего на теплый чай в стаканах, который она постоянно пила в России. Девушки часто сидели вместе, и Дебби помнит, как они пытались обсуждать Михаила Барышникова — советского артиста балета, который летом 1974-го решил остаться в Канаде после гастролей и отказался возвращаться в Советский Союз. «Одно из моих сильных воспоминаний — то, что мы обе были влюблены в Михаила Барышникова, который, к сожалению, только что сбежал на Запад. Это разбило Наташе сердце. Он уехал буквально за два месяца до моего приезда. Мы говорили о Барышникове и смеялись».

Но главным занятием Дебби все же был балет. Уроки давались ей нелегко. «Самым большим потрясением было то, что полы в России, в отличие от западных, наклонены», — говорит женщина, имея в виду покрытие на сцене, которое располагалось под небольшим углом по направлению к зрительскому залу.

«Другим шоком стало осознание, что, хотя я и обладала талантом и способностями, я, очевидно, была вне лиги. Танцы были совершенными. Быть артистом российского балета — это все равно что быть кинозвездой. Танцевать в Кировском или Большом театрах означало быть частью чего‑то грандиозного. Там были только сливки сливок, брали лучших. И я не могла с ними соревноваться. У меня не было до этого подготовки такого уровня», — объясняет Дебби. — Я ненавидела посредственность, мне всегда хотелось расти, но глядя на моих сверстников в России, я понимала, что недостаточно хороша. Что‑то умерло во мне в тот момент». По ее словам, вскоре она стала похожа на «потерянного семилетнего ребенка», который плакал с утра до ночи и начал сомневаться в своих способностях.

К психологическим проблемам добавлялись физические: Дебби плохо питалась и вскоре сильно похудела. Она тосковала до дому. Ленинград казался ей серым, пыльным, лишенным красок. «Молодые люди, с которыми я проводила время, не знали альтернативы. Это был мир, в котором они родились. У большинства из них были семьи, близкие и поддержка. И я никогда не смогла бы стать частью этого. Я никогда не присоседилась бы к ним. Даже если бы прекрасно говорила по-русски, меня бы не приняли», — рассказывает Дебби.

Она до сих пор помнит, как ее удивляли некоторые вещи. Например, то, что туалеты в здании театра располагались в линию друг за другом, и между ними не было ни дверей, ни перегородок. Женщина вспоминает: «Я просто не могла туда ходить. Это казалось очень странным. Как и умывальники, из которых я пила воду… Вода в них была подозрительного коричневого цвета».

Скорее всего, именно из‑за этой воды у Дебби начались боли в животе и поднялась температура. Она не стала никому говорить, но Наташа догадалась, что подруга болеет, и рассказала об этом руководству театра. Однажды утром Дебби не смогла встать с постели — так она ослабла. Ночью к ней в комнату пришли несколько человек из бригады скорой помощи.

Так Дебби оказалась в больнице.

Так прошло несколько дней, пока за ней не пришла Наташа. «Я сидела на кровати, и это было похоже на видение. Я увидела Наташу. Я увидела ее лицо через стекло в двери и подумала, что это мираж. Она молча приложила палец к губам, потому что з�