В рамках совместной программы музея современного искусства «Гараж» и издательства Ad Marginem выходит сборник «Болезнь как метафора», включающий два известных эссе американского мыслителя и публициста Сьюзен Сонтаг — о раке и СПИДе. «Афиша Daily» публикует отрывок из книги.
Сьюзен Сонтаг
Сьюзен Сонтаг
Один из главных публичных интеллектуалов второй половины XX века. На русском языке доступны ее дневники, сборники эссе «О фотографии» и «Против интерпретации», последняя книга «Смотрим на чужие страдания», а также полное интервью журналу Rolling Stone.

Болезни всегда способствовали образованию метафор, обличающих пороки и несправедливость общества. Традиционные метафоры болезни — это прежде всего олицетворение страстности; по сравнению с современными метафорами они относительно бессодержательны. Шекспир по­-разному использует образы «заболевшего государства» — не делая различий между заразой, инфекцией, нарывом, абсцессом, полостной язвой и тем, что мы сегодня называем опухолью. При использовании таких метафор в целях инвективы болезни бывают только двух типов: мучительные, но поддающиеся лечению, и потенциально фатальные. Конкретные заболевания фигурируют как образ болезни в целом; ни у одной болезни в метафорическом контексте нет четко выраженной логики. В образах болезни выражается тревога за сохранность общественного порядка, а о социальном «здоровье», похоже, должно быть и так все известно. Метафоры здоровья не отражают современную идею об особой, всепоглощающей болезни, когда на первый план выдвигается вопрос о реальности здоровья как такового.

Вездесущие в метафорическом смысле болезни — такие как туберкулез и рак, прочитываются менее однозначно. Они определяют новые критические стандарты индивидуального здоровья и выражают чувство неудовлетворенности обществом в целом. В отличие от елизаветинских метафор — в которых слышались жалобы на некое неявное общественное зло или бедствие, в свою очередь передающееся отдельной личности, — современные метафоры предполагают глубокую пропасть между личностью и обществом, притом что общество воспринимается как враг первой. В этих образах общество предстает не только утратившим равновесие, но репрессивным. Такие метафоры время от времени звучат в романтической риторике, где сердце противопоставляется голове, непосредственность — рассудку, природа — искусственности, деревня — городу.

Когда в начале XIX столетия путешествия в местность со здоровым климатом объявили средством излечения туберкулеза, больным последовательно предлагали самые разные географические зоны. Юг, горы, пустыни, острова — само это разнообразие предполагало некоторую общность: отрицание города. В «Травиате» как только Альфред завоевывает любовь Виолетты, он перевозит
 ее из нездорового «злого» Парижа в целительную деревню: Виолетте немедленно становится лучше. А утрата любовного счастья ведет к возвращению Виолетты в город, где судьба ее решена: чахотка возвращается — и героиня умирает.

Метафора рака расширяет тему отрицания города.
 До того как его стали считать в буквальном смысле источником рака, то есть канцерогеном, сам по себе город воспринимался как рак — место аномального, неестественного роста и экстремальных, пожирающих, хищных страстей. В «Живом городе» (1958) Фрэнк Ллойд Райт сравнивает город прошлого, здоровый организм («Город тогда не был болезнетворным»), с городами современности. «Сегодня разглядывать на карте перекресток любого большого города все равно что всматриваться в разрез волокнистой опухоли»*.

На протяжении XIX столетия метафоры болезни становятся все более ядовитыми, нелепыми, демагогичными. Прослеживается тенденция называть болезнью всякую неприятную ситуацию. Болезнь, которую логично было бы считать такой же частью природы, как и здоровье, стала синонимом всего «неестественного». 
Гюго писал в «Отверженных»:

«Монашество в том виде, в каком оно существовало
в Испании, и в том виде, в каком оно до сих пор существует в Тибете, — род чахотки для цивилизации. Оно останавливает жизнь. Оно опустошает страну. Монастырское заточение — это оскопление. Оно было бичом Европы».

В 1800 году Биша определил жизнь как «совокупность функций, противостоящих смерти». Этот контраст между жизнью и смертью был низведен до контраста между жизнью и болезнью. Болезнь (приравниваемая теперь к смерти) — это то, что противостоит жизни.

Уильям Шекспир

1 / 6

Виктор Гюго

2 / 6

В 1916 году в «Социализме и культуре» Грамши изобличал мышление:

«согласно которому культура — энциклопедическое знание. <…> Такая форма культуры способствует развитию бледного и бескрылого интеллектуализма <…>, породившего целую толпу хвастунов и мечтателей, которые представляют бóльшую угрозу для здоровой общественной жизни, чем туберкулез и сифилис для красоты и здоровья тела». <…>

В 1919 году Мандельштам так воздавал хвалу Пастернаку:

«Стихи Пастернака почитать — горло прочистить, дыхание укрепить, обновить легкие: такие стихи должны быть целебны для туберкулеза. У нас сейчас нет более здоровой поэзии. Это — кумыс после американского молока» **.

А Маринетти, развенчивая коммунизм в 1920 году, писал:

«Коммунизм — это обострение бюрократического рака, который всегда снедал человечество. Немецкий рак, продукт типично немецкого лабораторного подхода. Всякая педантичная препараторская работа антигуманна». <…>

Итальянский писатель­-протофашист обвиняет коммунизм в тех же грехах — искусственность, педантизм, ортодоксальность, безжизненность, — в каких уличает буржуазную идею культуры будущий основатель итальянской коммунистической партии («Она (эта идея) действительно вредоносна, особенно для пролетариата», — говорит Грамши). Образы туберкулеза и рака регулярно привлекались для описания репрессивной политики и идеалов, притом что репрессии понимались как явление, лишающее силы (ТБ) или гибкости
 и спонтанности (рак). Современные метафоры болезни определяют идеал общественного здоровья как аналогию здоровья физического — идеал настолько же аполитичный, насколько взывающий к новому политическому порядку.


Порядок — одна из старейших тем политической философии, и если уместно сравнивать полис с организмом, то так же уместно сравнивать беспорядок
 в обществе с болезнью. Классические формулировки,
 где содержится аналогия между политическим хаосом 
и болезнью — от Платона до, скажем, Гоббса, — предполагают осуществление классической медицинской (и политической) идеи равновесия. Болезнь происходит от дисбаланса. Лечение направлено на восстановление равновесия, а в политических терминах — на восстановление иерархии. Прогноз в основном оптимистичен. Общество по определению не подвержено смертельным болезням.

Когда Макиавелли использует образ болезни,
 то исходит из посылки, что болезнь можно излечить.

«Чахотку, — писал он, — на начальной стадии легко излечить, но сложно распознать; если же ее не распознали вовремя и не применили верных методов лечения,
 ее становится просто распознать и сложно излечить.
То же самое происходит в государственных делах: предвидя их ход заранее, что доступно только людям талантливым, можно достаточно скоро излечить нарождающееся зло; но, когда — от недостатка предвидения — зло возрастает до той степени, что становится очевидным каждому, спасения нет».

Макиавелли приводит в пример туберкулез как болезнь, развитие которой можно прервать, если обнаружить ее на ранней стадии (когда ее симптомы еле различимы). При достаточной прозорливости течение болезни обратимо; то же относится к хаосу в государственной жизни. Макиавелли приводит метафору болезни, которая соотносится не столько с обществом, сколько с искусством управления государством: подобно тому как благоразумие необходимо при лечении серьезных заболеваний, так прозорливость необходима для контроля над социальными кризисами. Здесь мы имеем дело с метафорой о прозорливости и призывом к прозорливости.

Никколо Макиавелли

1 / 3

Томас Гоббс

2 / 3

Согласно великой традиции политической философии аналогия между болезнью и беспорядком в обществе призвана побуждать правителей проводить более рациональную политику. «Хотя ничто из того, что сотворили смертные, не может быть бессмертным, — писал Гоббс, — однако если бы люди обладали разумом, на который претендуют, их Государства могли бы по крайней мере быть ограждены от гибели вследствие внутренних причин. <…> Следовательно, когда государства рушатся не из­-за насилия извне, но по причинам внутреннего свойства, вина лежит
 не на людях как на субъекте государства, но на людях как на созидателях оного».

Взгляд Гоббса вовсе не фаталистичен. Правители ответственны и имеют возможность (посредством разума) контролировать беспорядок. Для Гоббса убийство (насилие извне) — единственный «естественный» путь смерти общества или общественного института. Погибнуть от внутренних беспорядков — тут уместна аналогия с болезнью — это самоубийство, то есть нечто вполне предотвратимое: акт воли или, точнее, несостоятельность воли (то есть рассудка).

Метафора болезни использовалась в политической философии, чтобы акцентировать призыв к рациональной политике. Макиавелли и Гоббс сосредоточивались на одной стороне медицинского знания, на необходимости остановить серьезную болезнь на ранней стадии, когда ее еще возможно контролировать. Но метафора болезни могла призывать правителей и к прозорливости несколько иного рода. В 1708 году лорд Шефтсбери писал:

«В человеке присутствуют определенные соки, которые требуют выхода. Человеческие мозг и тело естественным образом подвержены потрясениям <…> ибо
 в крови присутствуют странные ферменты, которые у многих вызывают необычайное по силе разряжение. <…> Если врачи предпримут попытку полностью изгнать из тела эти ферменты и иссушить соки, которые проявляются в подобных извержениях, то, возможно, вместо того чтобы излечить тело, они вызовут заразу и обратят весеннюю аллергию или осеннее недомогание в эпидемическую злокачественную
 лихорадку. В государстве существуют точно такие же горе­-лекари, которые легкомысленно играют с мыслительными вспышками и под благовидным предлогом умерить зуд суеверий и спасти души от яда энтузиазма вызывают опасные потрясения во всей природе и превращают несколько невинных чирьев в воспаление и смертоносную гангрену».

Шефтсбери полагает, что благоразумие требует снисходительности к существованию известной
 доли иррационального («суеверие», «энтузиазм») 
и что суровые репрессивные меры скорее усилят,
 чем устранят беспорядки, превратив досадную мелочь в катастрофу. В государстве не следует слишком увлекаться медициной; не для каждой проблемы следует искать лекарство.

Для Макиавелли — прозорливость; для Гоббса — рассудок; для Шефтсбери — терпимость. Основываясь на медицинских аналогиях, все три автора рассматривают идею о том, как мудрый правитель может предотвратить роковую болезнь. Предполагается, что общество
 в основном здорóво; болезнь (общественное бедствие),
 в принципе, всегда излечима.


  • Социолог Герберт Ганс обратил мое внимание на связь реальной или мнимой угрозы туберкулеза с движением за ликвидацию трущоб в конце XIX — начале XX века с понятием о том, что трущобы «порождают» туберкулез. К 1950 году в риторике городского планирования туберкулез уступил место раку. «Упадок городов» (фактически синоним трущоб) видится как предательски растущая раковая опухоль, а использование термина «инвазия» при описании проникновения не-белых или неимущих слоев в буржуазные кварталы — это метафора, связанная с онкологией настолько же, насколько с военной наукой: понятия смыкаются.


** Неточно у Сонтаг: приводимое высказывание Мандельштама (из «Заметок 
о поэзии») относится к середине 20­-х годов. — Прим. пер.

Издательство Ад Маргинем Пресс, Москва, 2016, пер. М.Дадяна, А.Соколинской