В прошлые выходные в Петербурге прошел фестиваль «День Д», приуроченный к юбилею Сергея Довлатова. Писателя обсуждали друзья и знакомые, литературоведы и простые читатели. «Афиша Daily» публикует фрагменты из расшифровки круглого стола, прошедшего на Новой сцене Александринского театра.
Андрей Арьев
Главный редактор журнала «Звезда» (совместно с Я.А.Гординым)

«Писатель, который преодолел тяготы и бремя своего круга и которого начинает читать уже следующее поколение, собственно, является классиком. Довлатов действительно вышел за рамки поколения, и его творчество стало частью нашей литературы. Проблем, связанных с Довлатовым, огромное количество, и, может, частично мы их сейчас как-то коснемся. Потому что на самом деле он был человеком необыкновенного ума: каждая его строчка наполнена каким-то смыслом и содержанием. Он не писал ничего просто так; никаких лирических отступлений, никаких заранее заготовленных идеологических конструкций в свои произведения не включал. И никакой идеологией сам не обладал, слава богу. Конечно, у него, как у любого художника, было собственное мироощущение, художественное восприятие, принципы и так далее, но это он сказал то, что теперь многие повторяют: «После коммунистов я больше всего ненавижу антикоммунистов». Это очень важно, потому что мы живем в слишком политизированное время. Мы питаемся этой политизацией непрерывно, забывая, что главные человеческие страсти проходят мимо этих социальных катаклизмов, мимо того, что мы зовем исторической жизнью. <…>

Главная форма произведений Довлатова — это все-таки диалог. Если вы внимательно почитаете его книги с этой точки зрения, вы увидите, что они, эти диалоги и эти рассказы, хороши, потому что там всегда дует ветерок свободы. Иногда — безумия и всегда — свободы. И это действительно очень важно и очень приятно: проза Довлатова — она абсолютно человечна. <…> Он никого не осуждает, а просто показывает, что это вот завшивевший мальчик (рассказ «Ариэль»), это зек за решеткой и вот это преуспевающий человек. То, что разрушает Довлатов в своих произведениях, — это религия благосостояния, преуспевания. И в этом смысле он оппозиционен любой власти. В то же время многие его любят — даже те, кто считает себя адептом господствующей партии. Основные качества, которые есть в его прозе, гораздо глубже, чем политические или идеологические распри, и не могут к себе не притягивать. Поэтому я думаю, что Довлатова будут читать всегда».

Валерий Попов
Писатель, автор биографии Довлатова

«Все мои воспоминания о Довлатове такие яркие, потому что в каждом есть какая-нибудь изюминка, какой-нибудь неожиданный ход и переворот сюжета. Вот так он жил: он находил эти сюжеты, добывал их из всего, что было вокруг. Первая встреча наша была такой: за бутылкой мы оказались в его комнате на Рубинштейна и только хотели, значит, приступить, как вошла мама Нора Сергеевна, и он сказал: «Знакомься, это Валерий Попов». Она сказала: «Хорошо, что Попов, плохо, что с бутылкой». А он говорит: «Нет, он здесь ни при чем, это моя бутылка». И тогда я: «Нет, Сергей ни при чем, это моя бутылка». И Нора Сергеевна сказала: «Если вы не знаете чья, значит — моя». И унесла ее с собой. И вот все встречи были такими отточенными — отточенными фразами, отточенными сюжетами. Знаете, Довлатов выжигает все такое скучное, теоретическое, неопределенное. Правда и литература — это очень важный вопрос для Довлатова. И честно скажу: вот эту историю, которую я рассказал уже раз девять только сегодня, — ее не было на самом деле. Но она востребована в средствах массовой информации, потому что она короткая, ясная и немножко смешная. Вот поэтому выдумывать можно; нужно, чтобы литература была лучше жизни, лучше правды. И по-моему, Довлатов этим и занимался — за что, может быть, со стороны правды ему и доставалось. И вот эта его работа превращения правды в жизнь и в литературу — вот это, по-моему, самый мучительный процесс, на котором он и сгорел».

Слева направо: Никита Елисеев, Валерий Попов, Анатолий Найман, Яков Гордин, Андрей Арьев, Елена Скульская, Игорь Сухих, Татьяна Толстая
© Даниил Вяткин
Анатолий Найман
Поэт, эссеист

«<…> Последние 25 лет напрашиваются быть сроком публичного взлета Довлатова, признания, читательской и гражданской преданности ему, как время, отсчитываемое, во-первых, с его смерти в 1990 году, во-вторых, от начала массовой публикации. Даты очень близкие. Но нынешние торжества проходят в период менее восторженный по отношению к его имени и памяти о нем, чем любой из предыдущих в продолжение этого 25-летия. Менее восторженный, а в переводе на язык докладной, менее благоприятный. Потихоньку-полегоньку сложилась или складывается антидовлатовская клака. Под сурдинку фейсбучно и в голос на него наезжают за то, что он не Набоков и не Саша Соколов. Что пишет без необходимой, по мнению клакеров, пропитанности текста изощренностью, изысканностью, а хоть и манерностью. <…> Но Довлатов рассказал о себе — на бумаге и в живом разговоре — столько неблагоприятного, что сегодняшнее фырканье вряд ли ему повредит. Я, кстати сказать, никогда не был уверен, не ловит ли он меня, рассказывая эти саморазоблачительные истории, не ждет ли, чтобы я сказал: «Ай-ай-ай, как нехорошо».

Да он и не скрывал, что его удовлетворяет положение в фарватере Куприна. Или, как напомнил мне недавно Бобышев, Уилльяма Сарояна. Так что никакие претензии к нему не отнимут у нас удовольствия, полученного от изданных и массово прочитанных в последние 25 лет его книг. От выклевывания из них особенно прелестных его фраз, цитирования их в компаниях. Непосредственно у меня — от встречи на лесной дороге по пути с Волги, когда из группы молодых людей, разминувшихся со мной, бегом вернулся парень и спросил: «Вы Найман?» Я подтвердил, и он, не до конца веря, спросил: «Вы знали Сергея Довлатова?»
А больше всего удовольствия — от того, что он, на наше счастье, не гений — в которые его неустанно подпихивают фаны, приводя неприятелей во все большее негодование. Просто у него был ястребиный взгляд, следящий, не подползает ли к здравому смыслу какая красивая змейка. Как-то раз в Америке я сказал нашему общему приятелю, что здесь в небе, когда ни посмотри, всегда висит около дюжины летательных аппаратов. Он ответил, что и на него это производило в первое время впечатление и он даже написал об этом Довлатову. Тот ответил открыткой: «Это очень интересно, но где кожаная куртка, которую я жду уже второй месяц?» <…>

Cкажу под конец не о литературе. Пишется и о написанном говорится много. А вот о том, как он двигался по ленинградским тротуарам, почти ничего. А это, на мой вкус, было отнюдь не менее внушительно, чем то, что он писатель. Он шел довольно быстро, крупными шагами. Шаг был грузный, ступня ставилась с наглядным упором. Потом на эту ногу переносил вес тела с какой-то грацией, легкость которой подчеркивала никуда не уходящую тяжесть. Он как бы и утверждался, и продолжал пробовать утвердиться — вереница сдвигов, в которой проглядывало словно бы нечто конькобежное. А я был легкий от природы, идти рядом с ним мне было одно удовольствие. Или наблюдать, как он приближается. Или даже просто смотреть с другой стороны улицы. Создавалось впечатление, что улица — и люди, и здания — волочится за ним. И в общем, весь Ленинград. Что он такой бурлак на Фонтанке. Это было классно. Это уже не повторится. Такого пешехода, в которого всматривались и на которого оглядывались, нет больше в городе».

Игорь Сухих
Литературовед

«<…> Есть такое мнение, что о творчестве Сергея Довлатова написали уже довольно много. И возникла целая парадигма мнений — что очень важно, не звучащих в унисон, а принципиально противоположных. И не думаю, что это клака, ведь люди, которые с разной степенью резкости и неприятия пишут о нашем авторе, фактически вряд ли составляют некое сообщество. Рассуждения такого типа могут возникать по разным поводам и в разных случаях. И очень легко построить такую парадигму, наметить такое поле, когда на предельный вариант одного суждения возникает предельный вариант другого. «Довлатов — современный классик», — и мы с радостью все поднимем руки. Но откроем другую работу, где скажут: «Да нет, вполне дюжинный писатель, которому просто повезло». Или кто-то будет писать о долгом, мучительном пути к признанию, тяжелой литературной работе, а кто-то скажет, что это был проект, который писатель очень хорошо осуществлял, и вообще это была идея Бродского, который почему-то долго помогал Сергею Довлатову.

Любимая форма Довлатова — псевдодокументализм, когда реальные люди становятся литературными персонажами, и они настолько убедительны, интересны, значительны, глубоки, что заменяют реальных людей? «Да ничего подобного, — говорил в интервью радио «Свобода» Марк Поповский. — Сергей был пасквилянт, который вообще не умел выдумывать и выставлял в весьма неприглядном свете самых разных людей». И вот такую оппозицию, такую систему противопоставлений можно вести вплоть до того, что слова в предложении должны начинаться с разных букв. «Как замечательно, — скажут одни, — он относится к прозе, как к поэзии!» Выйдет другой человек с умной физиономией и скажет: «Нет, это какая-то чепуха, какая-то глупость, это все равно что веревочки здесь на полу раскидать и приседать на каждом шагу». <…>

Проблема-то в том, что по-настоящему полный объем творчества писателя Довлатова среди присутствующих знают, может быть, три или четыре человека. Да, существует неопубликованный роман. Есть сборник «Пять углов», и там есть рассказы, которые никто не знает. <…> Может быть, имеет смысл более широко взглянуть на писателя Довлатова. То есть мне кажется, что очень важно в данном случае попытаться не только углубляться в то, что уже есть, но и расширить контекст. Речь как раз о том, что писатель Сергей Довлатов, которого называют классиком, на самом деле гораздо шире, многообразнее, чем нам это представляется».

Татьяна Толстая и Станислав Белковский
© Даниил Вяткин
Татьяна Толстая
Писатель

«<…> Я бы просто хотела прокомментировать две вещи — собственно, одну вещь прокомментировать, другую сказать. Вот относительно группы, «клаки», которая выступает против Довлатова как писателя и ищет такое слабое место, чтобы закричать: «Вот-вот, смотрите, это никуда не годится». Они — и это показательно — каждый раз оказываются в исключительно глупом положении, потому что забывают одну вещь. Тексты Сергея живы. Почему — неизвестно. Это вызывает раздражение у тех людей, кто много работал над тем, чтобы создать себя как писателя. Там говорит обида, там говорит ревность, там говорит ярость, там говорит непонимание: «А почему его тексты любят, почему он любимый массовый писатель?» Это почти ни с кем не происходит. Есть писатели массовые, есть писатели великие, есть писатели особенные, есть писатели, вызывающие раздражение, а Сергей — писатель любимый. Вот как это так? И люди, которые много-много работали, чтобы достигнуть вот этой любви, но не достигли, потому что насильно мил не будешь, — они не понимают, что происходит. И это действительно не очень понятно. <…> Что делает его текст хорошим — этого нам знать не дано. Но каждый чувствует, когда мимо что-то живое прошло, а когда — что-то мертвое».

Елена Скульская
Поэт, драматург

«Я позволю себе продолжить академическую тему: в случае Сережи это сделать довольно сложно, но забавно. Приведу только один пример. У него, как вы знаете, персонажи часто носят те фамилии, которые у них были в реальности. В редакции, где мы вместе работали, служил некий Кленский. Каждое утро он начинал с известия о том, что никогда в жизни не изменял своей жене, и это производило какое-то томительное впечатление на собравшихся на летучку людей. А в тексте, сохранив фамилию Кленского, безупречного в своей нравственности, Сережа наградил его триппером. Потом прошло время, Кленский сделал блистательную карьеру, прошел в местное правительство на определенном этапе освободительной борьбы маленькой Эстонии. Встал вопрос о том, чтобы поставить Довлатову памятник. Его бы поставили, но против этого яростно боролся Кленский, объясняя каждому заинтересованному лицу, что никогда триппером не страдал и поэтому, пока он у власти, памятник Довлатову ставить не следует. Потом прошло еще какое-то время, начали выходить документальные фильмы о Довлатове, и кинематографисты, приезжая в Таллин, стали разыскивать персонажей — в том числе и Кленского. И тот стал давать интервью о том, какой великий писатель Довлатов. Но в конце каждый журналист, каждый кинематографист его все-таки спрашивал: «Скажите, вы страдали триппером?» И он перестал давать интервью. В «Звезде» несколько лет назад проходила довлатовская конференция. Приехали ученые, литературоведы, говорили о необходимости достойного академического комментария — всплыла и история с Кленским. И профессор из Таллинского университета во время перерыва подошел ко мне и говорит: «Елена Григорьевна, простите, пожалуйста, но вы же работали вместе, скажите, был триппер у Кленского или все-таки не было?»

Хочу процитировать одно письмо Довлатова ко мне, в котором он пишет: «Вы спрашиваете, как обстоят мои дела. Представьте себе человека, который только что обокрал сберкассу, взял большую сумму и еще не попался. То есть дела его как бы хороши». И вот мне думается, что в этой шутливой фразе заложен глубинный смысл, которому Сергей следовал в своих произведениях. <…> И еще одно соображение позволю себе: у Довлатова есть часто повторяющийся образ луны, которая равно освещает путь хищнику и жертве. Это определение он относит и к Пушкину, и к своей жене, это тот идеал отношений в жизни, который он хотел бы воплотить. И у него практически нет героев, которые возбуждают наше возмущение или отвращение. Потому что все милые негодяи, очаровательные подонки вызывают у нас чувство симпатии или как минимум иронии. У него есть только два героя, которых он явно не любит, — это счастливые Фима и Лора из «Иностранки». Для Довлатова понятие счастья было точным обозначением бездарности, поскольку только бездарный человек может быть счастливым. Я все-таки процитирую еще раз его письмо: «Поэзия есть форма человеческого страдания, и не бывает так, чтобы хорошая жизнь и хорошие стихи, а бывает только так, что плохая жизнь и тогда стихи замечательны». «А если у вас будет хорошая жизнь, — пишет он мне, — то вы станете автором книг «Биссектриса добра», «Геометрия человечности», «Верблюд смотрит на юг», «Дождь идет ромбом», «Веди меня, Русь». В молодости Сергей говорил мне: «Лиля, у вас нет горба, вы не хромаете и вы даже шумно не развратничаете, то есть об этом еще никто не говорит. Это недопустимо для поэта». <…> И вот в одном из самых последних интервью Довлатов рассказывает, что он безумно полюбил тот летний домик, который образовался у них с Леной, Катей и Колей в конце его жизни. И что он увлечен какими-то работами по дому и даже, если я не ошибаюсь, повесил сам дверь. И дальше он говорит: «Я понял, что это счастье — заниматься своим домом, заниматься своей семьей, и, может быть, если начать все сначала, то и не следовало бы заниматься литературой». Он считал, что главная заповедь — «Не суди». И я думаю, что в этом последнем интервью он отказался судить даже тех людей, которые были счастливы. Потому что почувствовал, что счастье тоже возможно».

Подробности по теме
Заповедник
Был ли Довлатов великим писателем? Дискуссия Антона Долина и Анны Наринской
Был ли Довлатов великим писателем? Дискуссия Антона Долина и Анны Наринской
© Даниил Вяткин
Никита Елисеев
Литературный критик

«<…> Я вдруг понял, чем близки Довлатов и Шварц — это вежливые писатели. Русская литература очень невежлива. Она лезет в душу. Она рвет душу напополам, сообщает о счастье, о несчастье, о великих проблемах, о живом, о мертвом, она литература Достоевского, Чехова, Толстого. Она, грубо говоря, грузит. А Довлатов и Шварц вежливые, они не грузят. Они понимают, что у собеседника, у визави есть свои проблемы: у него, может, жена ушла. <…> Что же касается так называемой довлатовской клаки, то ярость против нее, мне кажется, тоже несправедлива. Мне очень нравится одно высказывание Юрия Тынянова: «Только в гладко написанных школьных учебниках все гении и все сильные писатели друг друга хвалят, друг другу наследуют». <…> Есть элементарные законы литературного развития, их же не перейдешь. Это не клака, это некий закон. Да, не принимают, и что? В конце концов, гораздо важнее то, о чем говорит Татьяна Толстая и что является некой загадкой: Сергей Довлатов, по-моему, даже не подозревал, что он станет писателем, по которому будут выстраивать жизнь. <…> Что и вовсе удивительно: как можно строить жизнь по человеку, который живописует сплошных лузеров? И под конец я скажу, в чем, мне кажется, тайна Довлатова, кроме его вежливости: он, как и Джордж Оруэлл, правильно понял, что жизнь человеческая, если на нее посмотреть изнутри, предстанет чередой сплошных поражений. Любой человек прекрасно знает — если он не болен манией величия человек, — что он, в общем, скорее проиграл, чем победил. И Довлатов рисует людей, которые потерпели поражение, а все равно остались не то чтобы счастливы, но обаятельны, веселы, остроумны».

Станислав Белковский
Публицист

«<…> Я, собственно, здесь выступаю как представитель фан-клуба Сергея Довлатова, как простой читатель. Шаламов говорил, что великая русская литература несет огромную ответственность за ГУЛАГ. Русская литература — это литература истерики, надрыва, максимальных моральных нагрузок, которые встречает обыватель, — как у Достоевского, так и у Толстого. И есть только одна альтернативная традиция, которая идет от Пушкина через Чехова к Довлатову: у них обыватель — положительный персонаж и нормальное состояние человека. Обыватель несчастлив, потому что не поглощен этими запредельными энергиями, которыми бурлят Достоевский и Толстой, но только обывательское существование есть в каком-то смысле европейское существование. Это жизнь простого человека, который несчастен с русской точки зрения: он выбрасывает мусор в мусорный бак, а не на балкон к своему соседу, воспитывает своих детей и вовремя платит налоги — и все это ужасно скучно. Но на этом строится стабильность современного мира, и этот человек не орудие всемирного разрушения, как считал Константин Леонтьев, а орудие всемирного созидания. Я не мог бы представить себя ни Раскольниковым, ни любым из братьев Карамазовых, а вот персонажем из любой книги Довлатова — вполне. И это порождает бессознательную любовь, которая сильнее сознательной. <…> Наконец, последнее, что я бы хотел сказать: глубина Довлатова еще не до конца нами осмыслена. Очень правильно сформулировано Поповым в его книге о Довлатове: он был первым, кто преподнес Ивана-дурака как главного героя русской литературы. А ведь он и есть главный герой не русской литературы, а всей русской жизни и всего русского бытия и сознания».

Подробности по теме
Заповедник
«Конец прекрасной эпохи»: Довлатов глазами Говорухина
«Конец прекрасной эпохи»: Довлатов глазами Говорухина
Яков Гордин
Историк, главный редактор журнала «Звезда» (совместно с А.Ю.Арьевым)

«Вот Татьяна Никитична говорила о непонятности, о сложности ответа на вопрос, почему Довлатов так любим и так действует. Ну вообще, он действует по-разному. Есть, я так понимаю, две категории читателей: та, которую Довлатов развлекает, и другая, которую, конечно, развлекает тоже (потому что куда деться от этого совершенно особого юмора), но и глубоко печалит. Вот я, сразу скажу, принадлежу ко второй категории: для меня Довлатов — очень грустный писатель. Существовало, как вы знаете, такое словосочетание «оптимистическая трагедия» — а у него, я бы сказал, «ироническая трагедия». <…> Я вообще очень сочувствую филологам, потому что им придется изучать и объяснять Довлатова — пройти мимо него литературоведению не удастся. Но это будет очень трудно. Скажем, комментировать и интерпретировать Бродского — это одно наслаждение, потому что, так сказать, дает массу возможностей. Довлатов жесток в этом отношении: он прост и прозрачен. При этом когда я читаю Довлатова, то даже в самых, казалось бы, легких и веселых вещах под иронией и юмором ощущается этот трагический смысловой строй. <…> У меня есть такое соображение о том, в чем заключается великая загадка Сергея Донатовича. С одной стороны, кажется, что это достаточно изощренная литература — он стилист, — а с другой, это какое-то интересное промежуточное явление, потому что тексты Довлатова необычайно близки к тому бытовому материалу, из которых они вырастают. Довлатов — писатель (и таких, в общем, не много), вступающий в отношения со своими персонажами. <…> То, что я говорю, не несет негативного смысла: наоборот, это очень важный культурный опыт. Очевидно, это многое объясняет в том обаянии, которым Довлатов обладал. Что еще воздействует на читателя? Сочувствие даже не к герою — к писателю. <…> Он ощущал жизнь как очень опасное пространство и все время был готов к сопротивлению. А это достаточно утомительная и изнурительная форма существования. Я в этой связи вспомнил про книжку Дианы Виньковецкой «Илюшины разговоры», в которой она записывала за своим маленьким сыном то, что он говорит. В частности, он вернулся домой после первого дня в школе, и мама его спросила: «Ну, как тебе там было?» И Илюша ответил: «Учительница меня еще не обидела, но чувствую, что каждую минуту может обидеть». Конечно, я не склонен проводить прямые параллели, но вот это ощущение опасности жизни, мне кажется, сквозит в довлатовской литературе — в том подспудном слое, который лежит ниже юмора, шуток и парадоксальных ситуаций».