перейти на мобильную версию сайта
да
нет

«Весь невидимый нам свет» Энтони Дорра: не умерли, но и не поправляются

Молодой американский писатель Энтони Дорр написал очередной роман о Второй мировой войне — но сделал это так, что был обласкан западными критиками. Варваре Бабицкой этот бестселлер тоже понравился — и она объясняет, почему у Дорра все получилось.

Книги
«Весь невидимый нам свет» Энтони Дорра: не умерли, но и не поправляются Фотография: Windfield Photographic Collection and Archives

«Весь невидимый нам свет» — очередной роман о Второй мировой войне; прелесть его в том, что на самом деле он о мире. Все дело в точно выбранном жанре: это приключенческий роман и ода тому научно-популярному жюль-верновскому миру приключений, который на протяжении двадцатого века был для всей Европы синонимом счастливого детства.  

Природа любого приключенческого роман подразумевает как противовес подвигам и опасностям существование прочного и нормального быта: камелька, возле которого отважные путешественники в эпилоге вспоминают свои похождения; надежных стен детской, покрытых обоями в цветочек, в которых малолетний читатель грезит о пиратах и сражениях. Этот непреложный закон жанра позволяет Дорру гуманизировать войну обратно, обойтись без шоковой терапии, которой чревато любое изображение Второй мировой (особенно глазами немецкого солдата), при этом не впадая, насколько это возможно, в шоколадные слюни.

События разворачиваются параллельно в разных местах и в разные годы. Слепая французская девочка на ощупь изучает моллюсков в Национальном музее естествознания, где работает ее отец, и читает романы, набранные брайлевским шрифтом — «Вокруг света за восемьдесят дней», «Двадцать тысяч лье под водой». Ее дядя, который на Первой мировой надышался иприта и тронулся умом, каждую ночь крутит по радио со своего чердака научно-популярную передачу, записанную еще в мирное время. Немецкий сирота-радиолюбитель в шахтерском городе ловит эту передачу, благодаря своему пытливому уму и приобретенным знаниям попадает в нацистскую школу для избранных и становится ценным специалистом вермахта — выслеживает по радиосигналу в снегах русских партизан (которым его товарищ — но не он — затем стреляет в затылок).

Высокопоставленный немецкий офицер, реквизирующий в оккупированной Франции ценности для фюрера, одержимо охотится за одним-единственным знаменитым бриллиантом: офицер болен лимфомой, а камень, согласно легенде, охраняет жизнь своего владельца. В общем, «Индиана Джонс и последний Крестовый поход»: нацисты против отважных ученых, первые тщетно стремятся к личному бессмертию, вторые убеждены, что драгоценности место в музее. В этом «невидимом свете» даже страшный поезд с похожими на призраков русскими пленными вызывает успокоительную ассоциацию с Летучим голландцем: «Мимо проносится лицо, бледное и восковое, прижатое скулой к полу платформы. Вернер ошалело моргает. Это не мешки. И не спящие. У каждой платформы впереди — стена из мертвецов» — вне контекста это неочевидно, но там так и хочется добавить: «Огни святого Эльма светятся, / Усеяв борт его и снасти».  

Главная пиратская декорация — бретонская крепость Сен-Мало — непрерывно горит: этот последний немецкий плацдарм почти сносят наступающие союзники в августе 1944 года. Фактически штурм длится меньше недели, но автор растягивает его на всю книгу, демонстрируя нам в режиме реального времени, каких усилий стоит сравнять с землей город, который оборонялся еще от римлян. Каждая новая, любовно отмеченная выбоина от снаряда в мостовой только утверждает прочность его многовекового мира в обоих смыслах слова, каждый новый сполох каким-то образом отчетливей высвечивает тот момент, когда, как писал по тому же поводу Ян Сатуновский:

«На дворе
привязывалась гаубица.
Но город — еще не горел.

Он был еще
к этому времени
весь
в окнах,
весь
в крышах домов,
весь
в полном умиротворении,
что длительным счастьем дано».

Любая прибрежная гостиница, упомянутая в тексте, без перерыва принимала семь поколений постояльцев, и когда последняя осада превращает здание в руины, эти семь поколений встают над ней в каменной пыли, как счастливый мираж.

В русском контексте эта утрата кажется едва ли не более горькой, поскольку резонирует с нашими собственными старыми ранами. В России в силу разных особенностей новейшей истории умиротворение закончилось на полвека раньше. На этом фоне становится как-то особенно видно, что по части материальной культуры, несущей на себе преемственное тепло человеческих рук, нам ко времени Второй мировой  уже приблизительно нечего было терять, кроме своих цепей.

Между тем для того, чтобы как-то гуманистически осмыслить катастрофу и, скажем, не превращать День Победы в непристойный карнавал ряженых ветеранов и декоративных георгиевских ленточек, а помнить его как день траура, материальная культура и непрерывная ткань жизни очень важны. Нужна какая-то точка опоры, представление о норме, чтобы осознать катастрофу как аномалию и хоть как-то отремонтировать жизнь после,— эта точка опоры обычно находится где-то в быту, в семье, дома, среди обоев в цветочек. В простодушном мире приключений непременный сундук мертвеца, Святой Грааль или проклятый бриллиант олицетворяют собой ту же преемственность в исторических масштабах: к ним нужно прикоснуться, чтобы в конце концов сесть дома все у того же камелька.  

«Ощупать что-нибудь по-настоящему — кору платана в саду, жука-оленя на булавке в отделе энтомологии, гладкую, словно лакированную, внутреннюю сторону морского гребешка <…> — значит полюбить»: повышенная тактильность мира у Дорра имеет практическое объяснение, поскольку главная героиня — слепая, но автор, образно выражаясь, так же бережно ощупывает своих героев, когда поднимает неизбежные вопросы вроде коллективной ответственности и личного выбора человека в античеловеческих условиях.

Детству Европы — ее ощущению незыблемого, прочного мира — положили по большому счету конец две великие войны двадцатого века, а события двадцать первого, кажется, не оставили от него камня на камне. В конце книги принцип реальности заставляет автора все-таки обмануть жанровые ожидания. Близорукий мальчик, которому одноклассники в нацистской школе пробили голову за проявление жалости к врагу, «не умер, но и не поправляется», и этот диагноз в какой-то мере относится к каждому пережившему войну: чтобы обойтись без спойлеров, скажем, что автор обошелся со своими героями самым милосердным образом, который смог себе позволить. Его герои — ученые и не верят в личное бессмертие, тем не менее, их «тот свет» (который нельзя увидеть, но можно объехать за 80 дней) оказывается довольно убедительным. На какое-то время совершенно веришь спятившему дядюшке, который советует оставаться дома во время обстрела: «Этот погреб простоял пятьсот лет, простоит и несколько ночей». В общем, именно этого мы и ждем от хорошего приключенческого романа.

  • Издательство «Азбука-Аттикус», Москва, 2015, перевод Е.Доброхотовой-Майковой
Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить