перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Алексей Слаповский. Как Емельянов всю Москву чуть без елок не оставил

архив

Ну вот вам, господа потребители и менеджеры среднего звена, еще одна история про Емельянова Ивана Емельяновича, потомственного интеллигента.

Однажды он шел мимо елочного развала возле метро и захотел купить елку, чтобы она стояла в квартире и напоминала ему о том, что скоро Новый год.

Емельянов спросил, сколько стоят елки.

Цены его ужаснули.

Он с грустью посмотрел на елки, а потом на торговца. Тот был смуглолиц, черноглаз и небрит, щетина казалась похожей на хвойную игольчатость, но не выглядела праздничной, потому что торговцу было не до веселья, он работал.

— Отличный елки! Лучший цена! — кричал он мимо Емельянова, угадав, что с этого покупателя толку не будет — да и не покупатель он вовсе.

— Вы неправду говорите, — сказал Емельянов. — Это не лучшая цена. Это дорогая цена.

— Не хотите — не берите! — в рифму сказал торговец, демонстрируя блестящее, когда надо, знание русского языка.

— И не возьму! — гордо сказал Емельянов и пошел прочь. Домой.

Но дома ему стало не то чтобы стыдно, а как-то не по себе.

«Неужели я такой жадный?» — подумал он.

И сам себе ответил: нет, не жадный, а просто, во-первых, эти елки столько не стоят, а во-вторых, я деньги не печатаю!

Однако спокойнее ему от этого не стало. Он ведь, как истинный потомственный интеллигент, уважал лишь те поступки окружающих людей и собственные, которые продиктованы не материальными, а духовными соображениями. А получилось, что ничего духовного в его отказе от елки нет. Голый расчет. Обидно.

Емельянов приготовил нехитрый холостяцкий ужин и за столом начал просматривать купленную в метро газету. И там наткнулся на статью по теме сегодняшнего вечера: о елках. В статье говорилось, что в новогодние дни вырубаются тысячи гектаров молодого ельника. Да плюс браконьерские порубки елей и сосен. И все это потом выкидывается, поскольку утилизация у нас не налажена. А между прочим, пользы от елок в доме, кроме радости, никакой. Даже наоборот. Смола и хвоя выделяют вредные эфирные пары. Высыхая, иглы падают, и с них облетает мельчайшая пыль, тоже малополезная. Огромное количество пожаров возникает по причине возгорания елок. Игрушки, которые на них вешаются, становятся источником детского травматизма, статистика удручающая. И т.п. Резюме было: обычаи, конечно, хорошее дело, но как бы нам обычаю в угоду не погубить родимую природу! Гораздо приятней и полезней купить искусственную елку, а к ней безвредные небьющиеся и плохо горящие пластиковые игрушки. И сиять будет эта красота, даруя праздничное настроение, и никакого ущерба.

И Емельянов тут же воспрянул.

Нет, сказал он себе мысленно, я не купил елку вовсе не из материальных соображений! Я своим инстинктом потомственного интеллигента почувствовал общественную и государственную целесообразность этого моего личного решения!

Но Емельянову мало было сделать этот вывод. Он в отличие от большинства интеллигентов не утешался ощущением своей праведности, он был человек действия и хотел, чтобы и другие приблизились к истине.

Поэтому торопливо одевшись, Емельянов отправился обратно к елочному базару.

— А вы знаете, — сказал он торговцу, — что каждый год вырубаются тысячи гектаров леса? Вы знаете что-нибудь про эфирные пары? Вы знаете, какой вообще вред наносят эти вот якобы безобидные елочки, которые вы продаете за столь несусветную цену?

Ну и так далее. Пересказал ему вкратце содержание статьи.

Торговец, у которого в этот момент не случилось покупателей, равнодушно выслушал и сказал:

— Не зынаю и зынать не хочу!

— Как же не знаете, если я вам только что об этом сказал? — уличил его Емельянов.

— Мало кто что скажет, — отмахнулся торговец.

— А вот — статья! Тут все написано! — показал Емельянов предусмотрительно захваченную газету.

— Мало кто что напишет. Вы газетам верите? — спросил торговец и, заметим, безошибочно попал в больную точку. Интеллигенту, особенно потомственному, газетам верить не пристало, и Емельянов об этом знал. Но не смутился.

— На этот раз пишут правду! — убежденно сказал он. — Потому что это неоспоримые факты!

— А вот елка-палка хороший вашим деткам, недорого! — закричал торговец, увидев мужчину и женщину, которые несли в руках покупки и вели ребенка, мальчика. (Оценим в скобках талант елочника, его глубокое знание психологии людей, пусть даже основанное на товарно-денежных побуждениях. Он видел одного ребенка, но закричал — «вашим деткам». Однодетная семья всегда ведь хочет второго ребенка и даже третьего, пусть и не всегда себе это позволяет, она мечтает о нем, этот ребенок фантастически или, как сейчас говорят, виртуально присутствует рядом. И вот умелый возглас продавца вызывает его к жизни, делает почти реальным, мужчина и женщина переглядываются, улыбаются своим мыслям, звучащим в унисон, и — что? Правильно — покупают елку, делая этим самым как бы шаг к рождению второго ребенка, они покупают елку как бы и для него!)

Семья свернула к базару.

— Вот эту! — закричал ребенок (не виртуальный, а уже имеющийся, готовый), указывая на самую пушистую и большую елку.

Продавец назвал цену.

Женщина охнула, мужчина сохранял спокойствие и, зная правила рыночной экономики и торговли, сказал:

— Сбавишь — возьмем.

Торговец начал клясться, что сбавить никак не может, сам брал за такую цену и окажется в убытке, если сбавит, везде дороже, а у него самый дешевый товар и т.п. Мужчина сделал вид, что хочет отойти. Торговец сделал вид, что испугался.

— Хорошо, сбавлю сотню, — печально сказал он.

И мужчина полез за бумажником.

Пока он лезет, не могу удержаться и не рассказать поучительную историю, случившуюся с одним моим знакомым (на самом деле со мной, но неудобно в этом признаваться; и вообще не люблю говорить о личном). Этот мой знакомый был в стране Марокко и, прогуливаясь по городу Агадиру, выбрел на торговую улицу. И увидел в первой же палатке марокканскую национальную рубашку без ворота, с вышивкой. Не то чтобы ему (то есть мне) очень ее захотелось, но — память о стране… Он (то есть я) спросил цену. Марокканец ответил: «Двести». Неважно чего: рублей, долларов, евро, главное — двести. Мой знакомый, человек умный и уже бывавший на восточных базарах, понял, что на самом деле рубашка стоит максимум восемьдесят. Или даже семьдесят. Если бы ему очень была нужна рубашка, он бы эту цену и назвал. Но ему было интересней понаблюдать за реакцией торговца, когда он его ошарашит своей ценой. Пусть торговец закричит, заплюется и не продаст рубашку — она ведь ему (то есть мне) была, повторяю, не очень нужна. И мой знакомый сказал: «Тридцать». Марокканец что-то возмущенно ответил на своем родном языке — горячо, потом на французском — бегло, потом на английском — хуже, потом на русском — совсем плохо. «Никак нелза! — сказал он. — Миним сто восесят. Харош цена!» — «Тридцать!» — упирался я (ладно, чего уж скрываться). «Нет, нет, нет!» — «Ну извини! Пойду дальше». — «Стой! Пусть мне плох, ладно! Сто писят!» — «Нет. Извини». — «Ваш цена?» — «Тридцать пять максимум!» — «Нет, нет, нет! Сто сорок, своя цена, меньше нет нигде!» И т.п.

Мы торговались не меньше часа.

В результате он, помрачнев, погрустнев и даже как-то усохнув и постарев от горя, словно увидел призраки своих обездоленных и голодных детей (даже жалко его стало), согласился на шестьдесят. Почти вчетверо дешевле!

Я изучал политэкономию и не допускал мысли, что он продал мне рубашку по себестоимости. На пятерку дороже или пусть на десятку. Добавочная стоимость, накладные и транспортные расходы, святое дело. Но рассчитывал-то на триста процентов бакшиша! Шиш ему, а не бакшиш!

Я предвкушал, как буду хвалиться перед друзьями своим знанием Востока и умением не поддаться марокканскому хитроумию, и шел дальше. Свернул в следующую палатку. Вернее, в магазин. Тот редкий для Марокко магазин, где цены на товарах обозначены. Увидел «свою» рубашку. Точно такую же. За тридцать.

И понял, что…

Да вы поняли, что я понял.

…Но вернемся из знойного Марокко в зимнюю Москву, что, кстати, бывает приятно, если там снежно и умеренно-морозно, а именно так и было в этот вечер.

Мужчина уже доставал деньги, и тут перед ним возник Емельянов. И сказал:

— Извините, я не хочу вас отговаривать, но я посмотрел на вашего ребенка и подумал, что, может быть, вы не знаете…

И рассказал о том, что вычитал из газеты.

Торговец хотел вмешаться, но мужчина, человек, видимо, не последний в этой жизни, властно сказал ему:

— Погоди!

Судя по реакции, его не впечатлили ни массовые порубки, ни браконьерство. Травмы от игрушек тоже — возможно, игрушки он купил небьющиеся и не горящие. Но сообщение об эфирных парах произвело впечатление. А на женщину — еще больше.

— Я тоже об этом слышала! — заявила она.

Обычно так говорит каждая женщина, едва узнав что-то новое. И вовсе не потому, что хочет выглядеть умнее. Просто женщины в отличие от мужчин быстрее усваивают информацию, я это давно заметил. Они усваивают ее так быстро, что она им тут же кажется уже давно усвоенной — будто они и сами это знали, просто забыли.

Их малыш понял, к чему идет дело, и заблажил:

— Хочу елку! Хочу елку! Хочу елку!

— Пожалейте ребенка, сделайте для ему радость! — подхватил торговец.

Но на этот раз его мудрое знание психологии не сработало. Мужчина и женщина принадлежали к той правильной породе родителей, которые детей балуют, но в меру, а если уж что-то решат не позволить ребенку, то их не прошибешь никакими криками.

Они строго посмотрели на сына, готовясь решительно пресечь его капризы. А Емельянов сказал, утешая:

— Не плачь, мальчик! Мама и папа купят тебе елку. Искусственную. Вон в том супермаркете, кстати, продаются, сам видел. И безвредно, и красиво. Это же ведь визуальный символ, то есть ощущения для глаз — одинаковые! Важен сам праздник, а не его материальные атрибуты! — обращался Емельянов уже не к мальчику, а к родителям.

Женщина, услышав столько сразу умных слов, посмотрела на Емельянова уважительно, а мужчина глянул хоть и с подозрением (как всякий муж, в присутствии которого посторонний мужчина слишком уж вежливо говорит с его женой), но и не без задумчивости. Главное же — малыш затих. Он повернул свои мокрые большие глаза в сторону огромных витрин супермаркета, вспомнил, наверное, сколько там игрушек, и прикинул, что сейчас он в виде компенсации за моральный ущерб может вместе с искусственной елкой выпросить что-нибудь для себя ценное.

— Пойдемте туда, правда,— сказал он смирным голосом.

Истина, изглаголанная устами собственного младенца, оказалась решающей для осчастливленных его рассудительностью родителей. Они взяли мальчика за руки и дружно пошли в супермаркет.

— Ты! Иди отсюда! — грубо крикнул торговец Емельянову.

— С какой стати? — спросил Емельянов. — Это мой город, моя улица. Где хочу, там и стою.

— Стой в другой место! А тут торговля!

— Это, между прочим, еще вопрос — законная ли! — огорошил его Емельянов. — Где у вас сертификат качества? Где санитарная книжка? Где разрешение на уличную продажу товара?

— Что?! — разозлился торговец. — Ты кто такой вообще?

— Я гражданин! — четко, но без пафоса произнес Емельянов. И чувствовал себя в этот момент действительно гражданином.

— Ты, гражданин, — все более грубел торговец, — вали отсюда, понял, да? Это мой торговый территорий!

Он указал на колышки и веревочки, которыми в самом деле был окружен импровизированный елочный базар.

— Хорошо, — покладисто сказал Емельянов, вышел за колышки, встал у входа и продолжил агитацию. Он рассказывал людям о нанесенном ущербе, об эфирных парах, о пожароопасности и возможных травмах детей.

Врать не будем, не все прислушались к нему. Кому-то наплевать было на ущерб («не мне нанесли!»), кто-то посмеиваясь говорил, что после городских выхлопов не страшны никакие пары, кто-то экзистенциально замечал, что вся жизнь взрывоопасна, а кто-то ничуть не беспокоился за судьбу детей, не имея их или имея выросших. Елки покупали. Но мало. Многие, послушав Емельянова, впадали в сомнения, а у русского человека от сомнения до отрицательного решения — один миг. И они уходили.

Елочный базар был почти пуст, и людей, видевших это, даже не надо было отговаривать от покупки, они сами проходили мимо. Они, помнящие советскую действительность, навсегда затвердили в сердце своем, что если товара много, а его не покупают, то:

а) или товар дрянь;

б) или слишком дорого стоит;

в) или он никому не нужен.

Иначе была бы толпа.

Мы привыкли верить чужому мнению. Движению массы. Моде. И т.п. Если в жаркий июльский полдень сгрузить на тротуар машину елок, поставить мужика в тулупе и малахае, подговорить или нанять людей, изображающих давящуюся очередь, уверяю вас, через минуту очередь вырастет вдвое, через две минуты организуют запись, через три начнется мордобой, через четыре приедет милиция — правда тут же и уедет, взяв несколько елок в качестве натуроплаты за беспокойство, а через пять минут ни одной елки не останется. Те же, кто купили, только возле дома спросят себя, зачем они это сделали.

Торговец ругался, торговец замахивался на Емельянова рукой, а потом елкой и даже палкой, не скрывая своих намерений. Емельянов уклонялся, отходил, но возвращался. Тогда торговец, поразмыслив, сказал:

— Иди сюда, один вещь скажу.

— Я и тут слышу.

— Секретный вещь.

— А никого нет ваши секреты слушать! — сказал Емельянов чистую правду, потому что и в самом деле никого не было.

— Бери лучший елка за полцена, хочешь?

— Ты думаешь, я ради этого стараюсь?

— А ради чего?

— Ради принципа!

Торговец не понял. Постоял, подумал. Сказал:

— Ладно. Даром бери один елка. Только уходи!

— Да не надо, чудак-человек!

— А чего тебе надо?

— Ничего.

Торговец не поверил. Он ни разу не встречал человека, которому ничего не надо. Так не бывает. Человеку всегда что-то надо. Это закон жизни.

И тут вдруг его угрюмое небритое чело (я понимаю, что нельзя так говорить, но почему-то очень хочется) прояснилось. Он догадался. Он позвонил кому-то по мобильному телефону и что-то сказал.

Через несколько минут подъехала обшарпанная «шестерка», из нее вышел соотечественник торговца, но выбритый (если не сегодня, то на днях), помоложе и с повадками хозяина.

— Ты от кого? — задал он странный вопрос Емельянову.

— От себя! — ответил Емельянов.

— Наверно, от дмитровских, у них тут недалеко тоже елки, вот и наняли мешать! — высказал предположение торговец.

— Я им звонил, они ничего не знают. Да и не будут так делать, что они, глупые совсем? — сказал хозяин и вновь обратился к Емельянову. — Или ты скажешь, от кого, или быстро идешь отсюда. Или я за себя не ручаюсь!

— И напрасно! — укорил Емельянов. — На то вы и мужчина, чтобы за себя ручаться!

Замечание, прямо скажем, неосторожное. Южный человек, если затронуть его мужскую честь, способен на многое, если не на все. И хозяин, сделав широкий и решительный шаг к Емельянову, схватил его за ворот и крикнул:

— Быстро исчез, ну!

Емельянов рванулся, отскочил и тоже закричал:

— Руки прочь! Сейчас наших позову, посмотрим тогда!

Бог весть, кого он имел в виду. Семью? Но семьи у Емельянова, увы, нет. Коллег? Трудно представить, что они, скромные сотрудники бывшего НИИ, потом НПО, потом ОАО «Метроном» (конструирование и наладка измерительных приборов), помчатся поздним вечером ему на выручку, если он им позвонит. Друзей? Но три друга его, сохранившиеся с институтских времен, тоже не годны для уличных разборок: один обременен многодетной (трое) семьей, другой лежит с недавним инфарктом, третий здоров, но находится на отдыхе в Турции.

Никого Емельянов не имел в виду. Просто всплыло что-то из фильмов детства или из самого детства, когда в самом деле можно было позвать «наших», и они бы вступились.

В общем, выкрикнул и выкрикнул, не брать же слова обратно.

А хозяин слегка озадачился.

И это — свидетельство некоторого смягчения нравов в последние годы. Восемь-десять лет назад Емельянова убили бы на месте, ни о чем не спрашивая и не разбираясь. Мешаешь бизнесу — уйди. Не уходишь — умри. Против такой логики даже милиция не возражала, а часто ей сама и следовала. Лет пять-шесть назад убивать на улице открыто уже не стали бы, но побили бы крепко. (В результате, возможно, опять-таки до смерти). А сейчас… Нет, я не идеалист, я не хочу сказать, что сейчас не убивают и не бьют до смерти за помехи бизнесу. Но, во-первых, уже не всегда убивают сразу, на месте. А во-вторых, начали советоваться и спрашивать разрешения. Сам был свидетелем, как один мой неблизкий приятель при мне звонил одному члену правительства (мимоходом хвастаясь передо мной знакомством с ним) и спрашивал, что можно сделать с неким Х., можно ли убить, подвести под суд, лишить имущества, можно ли харю намылить, в конце концов? И член правительства посоветовал: убивать не стоит, имущества лишать долго и хлопотно, харю мылить — ничего не даст. Лучше под суд, а приговор будет обеспечен. Не меньше восьми лет общего режима. Через полгода я узнал из газет и телевизора о многочисленных преступлениях Х., а вскоре последовал и приговор: восемь лет общего.

И вот хозяин, озадачившись, переглянувшись с торговцем, достал мобильный телефон, тускло блеснувший в вечернем свете вороненой сталью, и позвонил. Конечно, не члену правительства, не тот масштаб. Но кому-то все-таки более важному, чем он сам.

Через десять минут (за которые Емельянов успел отвадить дюжину потенциальных покупателей) подъехала иномарка среднего класса, из нее высадились двое: коренастый человек прорабского вида, общеевропейской внешности, и еще более коренастый, внешности трудно сказать какой, поскольку она не играла роли — это был охранник.

— Так, — деловито сказал человек прорабского вида. — Что за глупости из-за мелочи? Вы кто?

— Емельянов Иван Емельянович, — представился Емельянов.

— А конкретно? Организация?

— ОАО «Метроном».

— Не знаю такой структуры. Ну и в чем трения ваших затруднений? Увяжем, уладим, решим. Кому, сколько, когда?

— Никому, нисколько, никогда! — твердо ответил Емельянов. — Дело принципа. Разве вы не знаете, что вырубаются десятки тысяч гектаров леса? Не знаете, что сотни браконьеров заняты преступным бизнесом? Не знаете, что…

Он продолжил, ничего не упустив, и об эфирных парах, и о пожароопасности, и о возможном детском травматизме.

Прораб глядел на него с тупым изумлением — как человек, пришедший в ларек за пивом, которому продавщица вдруг сварливым голосом начала толковать о дифференциальных формулах, пива при этом не давая.

Он ничего не понимал. Посмотрел на торговца и хозяина, но те тоже ничего не понимали. Об охраннике и говорить нечего — он от слов Емельянова впал в транс и одеревенел. Но вздрогнул, очнувшись, зевнул и перекрестил рот.

Прораб, тоже встряхнувшись, посоображал своим коренастым, как он сам, рассудком, отошел в сторону, достал телефон.

Через несколько минут приехала милиция.

Проверили документы у Емельянова. Документы в порядке.

Спросили, что он тут делает?

Емельянов ответил, что гуляет и беседует с прохожими. В какой конституции, в каком законе это запрещено? Слова «конституция» и «закон» милиционерам не понравились (они никогда им не нравились) и показались вызовом. То есть, можно сказать, моральным нападением на представителей органов правопорядка, от которого недалеко и до нападения физического. На этом основании они хотели взять Емельянова в отделение, но тот, отойдя на несколько шагов, сказал:

— Минутку, сейчас подойдет мой адвокат! Он живет в соседнем доме!

И достав телефон, сделал вид, что позвонил кому-то, загородив трубку рукой и секретно что-то сказав.

Он вошел во вкус, он блефовал.

Но милиция — поверила. Ибо слово «адвокат», не говоря уж о представителях этой профессии, им нравилось еще меньше, чем «конституция» и «закон». Извинившись перед прорабом и разведя руками — дескать, ничего не можем сделать, милиция отбыла.

А прораб еще кому-то позвонил.

Подъехал черный «мерседес» с трехцветным флажком на капоте. Вышел господин интернациональной внешности, сопровождаемый двумя охранниками и шустрым молодым человеком. Раньше такие назывались «мальчиками за все», а теперь — консультантами.

Господин подошел к Емельянову. Молча встал перед ним, изучая сияющие гражданской позицией глаза героя.

— Мешает функционированию торговый мероприятий! — наябедничал охранник. — Не хочет, чтобы люди украшал свой квартир на праздник в город-герой Москва, столиц нашей родин!

Господин брезгливо шевельнул в его сторону мизинцем, торговец заткнулся.

Емельянов не выдержал молчания и сказал:

— Я вас слушаю, господин коррупционер!

Но господин ничего не стал ему говорить.

Он обернулся к подчиненным:

— Козла от петуха отличить не можете?

Консультант хихикнул.

— А кто он? — угодливо спросил прораб. — Козел или петух?

— И то и другое, по роже видно. Перевидал я их на своем веку, правдолюбцев, …, — тут господин выругался совсем не интернационально, а чисто по-русски. — Дайте ему по шее, да и дело с концом. Беспокоите из-за пустяков.

Обрадовавшись, все кинулись на Емельянова.

Но было скользко, а Емельянов оказался ловок (да еще сознание правоты придавало ему силы), он увертывался и никак не получалось поймать его и дать ему по шее.

Все устали и запыхались.

Интернациональному господину это надоело, он сказал:

— Ладно, сами разберетесь! — И уехал.

Но Емельянов не стал дожидаться разборки. Ведь настала уже ночь, покупателей все равно не было.

И он отступил, зорко наблюдая за преследователями, которые, впрочем, преследовали его недолго: ведь надо было, чтобы вредитель ушел, он ушел — вопрос исчерпан.

Ан нет: вопрос на другой день возник с новой остротой.

Была суббота, выходной, поэтому Емельянов с утра был на посту и пересказывал гражданам статью наизусть, добавляя свои нравственные комментарии, которые становились все разветвленнее. Образовалась даже небольшая толпа — послушать Емельянова. Раздавались крики: «Правильно! Давно пора прекратить это безобразие!»

Торговец ничего не мог поделать и только бессильно злился.

А Емельянов вошел во вкус. Он обходил все елочные базары района и везде проповедовал — с успехом. Уже пошли слухи, что он — будущий депутат Московской думы. Ничего подобного, последовала поправка, он — кандидат в мэры!

— В президенты! — тихо уточнил кто-то. Тихо, но так уверенно, что не решились возразить.

Елочная торговля хирела.

И самое смешное, что большие боссы, курирующие эту торговлю, не знали, что делать. Они привыкли к серьезным противникам, к сложным махинациям, они могли задействовать любые силы вплоть до ОМОНа, СОБРа, воинских соединений и законспирированной группы «Омега», они могли все — вплоть до конституционного (а понадобится — и неконституционного) государственного переворота. Но это возможно лишь тогда, когда знаешь хотя бы приблизительно, чего хочет враг. А враг в лице мелкого человека Емельянова не хотел ничего!

Нет, конечно, и оставить просто так тоже не могли. Три раза Емельянова задерживала милиция, убедившись, что ни адвокатом, ни законом, ни конституцией в окрестностях не пахнет. Но два раза почти сразу выпускали, так как взявшие были им распропагандированы: Емельянов за эти дни усовершенствовал дар красноречия и внушения до блеска. В третий же раз, когда арест и охрану поручили сержанту, недавно контуженному, поэтому глухому и лишенному возможности подпасть под влияние Емельянова, вокруг отдела собралась демонстрация с криками возмущения и протеста.

Чтобы не допустить народных волнений в предновогодние дни, Емельянова опять выпустили.

Дважды вечером на него нападали и били. Не до смерти — опасались опять-таки массового гнева, боялись дать народу образ праведного мученика. К тому же вскоре с Емельяновым начали неотлучно ходить пятеро крепких парней. Добровольцы.

Народ вообще во все большем количестве группировался вокруг Емельянова. Кроме того, десятки людей бродили по Москве и излагали его учение о варварских порубках и эфирных парах.

Дело елочной торговли горело синим огнем.

Для решения нешуточной проблемы привлекли две думские комиссии, аппараты трех министерств и аналитический отдел одной очень серьезной организации, не хочется упоминать ее имя на ночь, воры же в законе забили первую за последние пять лет примиренческую стрелу.

Совместно решили вызвать Емельянова на разговор и действовать по обстоятельствам.

Пригласили в Кремль — он отказался. Сказал, что желает общаться в окружении народа, на воздухе. К примеру, возле родного, «Тимирязевского», метро.

Что ж, пришлось согласиться.

В назначенный час к Тимирязевскому рынку съехалось несколько десятков машин. Половина — с правительственными флажками. Дмитровское шоссе было перекрыто. На площади у рынка собрались две противостоящие толпы: одна в галстуках и пальто из чистой английской шерсти, вторая — кто в чем: в куртках, ватниках, фартуках, шубейках, тулупчиках. Емельянова подняли и поставили на прилавок, чтобы всем его было видно.

А на другой прилавок, напротив, кряхтя, влез известный политик Баблайский, знаменитый своим красноречием.

— Мы хотим людям добра! — привычно солгал он — и люди привычно засмеялись с привычным добродушием. — Давайте разберемся! Мы хотим людям праздника! Веселья! Мира в их семьях! А вы вносите раздор и смуту!

— Ничуть! — ответил Емельянов. — Я просто говорю правду! Я говорю о том… — и он в сотый раз изложил содержание статьи, приправив изложение социальными, моральными и этическими выкладками и доводами.

Люди аплодировали ему.

Подъехала запоздавшая машина с надписью ВВС, оттуда выскочили журналистка и оператор.

— Плиз, сори, — вежливо говорила журналистка, бесцеремонно расталкивая толпу. И, оказавшись у самой трибуны, протянула микрофон, крича:

— Мистер Емельянофф, что вы можете думать и сказать о вашем президент в смысле его политики стран арабов, Израиль и Соединенные Штаты Америки?

— Я могу сказать… — компетентно и уверенно начал Емельянов, но журналистка попросила:

— Громче, плиз!

Емельянов нагнулся и прокричал:

— Я могу сказать… — и тут из его кармана выскользнула газета. И упала на землю. Сам Емельянов тоже чуть не упал, пошатнулся, все ахнули. Охранники вскочили на прилавок, помогли ему выпрямиться и устоять.

И тут раздался детский голос. Звонкий, чистый, неподкупный.

— На правах рекламы!

— Что?! — расступилась толпа.

Она увидела мальчика Петю. Мальчик Петя славился математическими способностями. Он умел находить нетрадиционные решения задач. Он видел в обычном то, чего другие не замечали. Вот и сейчас, применив этот свой вундеркиндский навык, он обратил внимание не на статью, а на текст под ней, напечатанный очень мелкими буквами и в отдельной рамочке, так что казался с первого взгляда не имеющим отношения к статье.

Шустрая корреспондентка ВВС, обладающая острым нюхом на сенсацию и на правду, какого бы рода эта правда ни была, выхватила газету и прочла на всю площадь:

— На правах рекламы, товар сертифицирован! Адреса магазинов, продающих искусственные елки! Таким образом, — сразу же начала она комментировать, глядя в камеру оператора, — мы имеем дело с рекламой искусственных елок, а господин Емельянов, очевидно, креативный руководитель такого способа рекламы, при котором дискредитируется репутация другого товара. В современной России это очень распространенный метод, — тараторила она, и из бойких ее глаз энергично струилось фальшивое сочувствие к современной России.

А Емельянову было нехорошо.

— Неправда! — тихо сказал он пересохшими вдруг губами. — Неправда! — выкрикнул он, собравшись с силами. — Я из принципа! Я этой рекламы не заметил! Честное слово! Я клянусь! Я бы не смог! Я потомственный интеллигент, я…

— Заткнись, пока не схлопотал! — сказал Емельянову его же охранник. И спрыгнул. От этого движения прилавок пошатнулся — и Емельянов упал.

Надо отдать должное людям — его не били. Обругали, конечно, кто-то чем-то кинул, кто-то даже плюнул в его сторону.

И разошлись.

И все.

И почти сразу же елочные базары города бойко заторговали, москвичи, наверстывая упущенное, брали лесных красавиц по любой цене, тащили домой и спешно наряжали, потому что до Нового года осталось несколько часов.

Емельянов тоже приплелся домой и…

Нет, он не повесился и не отравился.

И не начал пить водку.

Ему было так плохо, что он чувствовал себя умершим и мучающимся после смерти.

Предыдущая Следующая

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить