перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Пилотная версия

архив

Авторитетный английский путешественник АА Гилл называл Бомбей главным городом текущего десятилетия. Болливудская мечта сбывается даже слишком отчетливо.

Бомбей похож на вытянувшуюся с севера на юг клешню, с двух сторон омываемую чудовищно грязным морем. Нижняя, самая узкая ее часть называется Колаба — здесь стоит главный отель страны «Тадж», а вокруг рассыпаны десятки гостиниц попроще. Туристы — молодые европейцы с дредлоками и арабские шейхи с обручами на головах — бродят среди помпезных монументов Британского Раджа и глазеют на шали в дизайнерских бутиках. По вечерам арабы курят шиши на крыше отеля «Галф», а европейцы надираются в «Леопольде». Несколько лет назад «Леопольд» был единственным баром в стране, открытым после полуночи, но теперь в одной только Колабе по ним можно гулять весь вечер. «Леопольд» отличается от других тем, что здесь на стойке в нем лежит высокая стопка томиков «Шантарама» — автобиографии приехавшего в Бомбей в 1980-х австралийского грабителя Грегори Робертса. Беглый зэк Робертс был первым иностранцем, поставившим на широкую ногу рекрутирование белых статистов для болливудских картин. Свободное время он проводил в «Леопольде» и жил, как и большинство бомбейских экспатов, неподалеку. Город, который описывал Робертс, был похож одновременно на болливудский фильм и на сказку: все проститутки — красавицы, все бандиты — герои, Болливуд блестит, в трущобах живут самые сердечные люди. Я случайно снял номер, с описания которого начинается «Шантарам», — комната с облезлыми стенами ничуть не изменилась за прошедшие тридцать лет. Зато «Леопольд», куда я отправился в первый же вечер, больше не был похож на место встречи гангстеров со старлетками: израильтяне вяло приставали к европейским девушкам-йогам, пара русских матросов выпивала у стойки. Рядом со мной сидели голландки, жаловавшиеся, что съездили в Болливуд понапрасну: простояли четыре часа в пробках, обнаружили, что войти в студию можно только по пропускам, и еще четыре часа добирались обратно. За последние несколько лет Индия изгнала из центров городов буйволиные повозки, обзавелась миллиардом радиотелефонов, полностью сменила автопарк и нарисовала разметку на большинстве дорог. В Бомбее, самом большом и современном городе субконтинента, недавние времена, когда иностранцев пускали всюду, а интернет-кафе приходилось искать полдня, кажутся такой архаикой, что, вспоминая их, чувствуешь себя стариком. И все равно — выйдя из бара и обнаружив, что мой мотоцикл увезли на эвакуаторе, я обалдел не меньше, чем девушки, которых не пустили в Болливуд на экскурсию.

Колаба застроена потемневшими викторианскими особняками и величественными дворцами в индо-сарацинском стиле — город здесь напоминает скорее Лондон, чем столицу штата Махараштра. По Форту — бомбейскому аналогу Сити — можно гулять весь день, смещаясь то к просторному парку на Овальном Майдане, то к грандиозному зданию вокзала Виктория, и тоже ни разу не почувствовать себя в Индии. А вечером, если смотреть на Бомбей с пляжа Чоупатти, светящаяся линия небоскребов вдоль берега напоминает приземистый Нью-Йорк. Всей этой роскошью город обязан текстильному буму, случившемуся в конце позапрошлого века. Но сегодня текстильные фабрики превращены в моллы и киностудии, а сердце города переместилось на север — туда, где десятки обнесенных колючей проволокой студий образуют Film City. Проникнуть в студии можно, только попавшись на глаза скауту — человеку, рекрутирующему европейцев в массовку. В последние годы снимать иностранцев стало модно: скаут по имени Викас сам постучался в мою дверь ровно в семь часов утра на следующий день. Через четверть часа я был уже в автобусе, а еще через час, среди гудков и столпотворения пробки выяснилось, что везут нас не в Болливуд, а в аэропорт — на натурные съемки. Дорога с крайней южной точки клешни до дальних северных районов может занять весь день — за пределами центра по-прежнему хватает дорог без разметок. Местные предпочитают поезда — сотни электричек заменяют Бомбею метро, но Викас рассудил, что поезд нас испугает. Он был прав — мы медленно ехали вдоль железной дороги, разглядывая гроздья людей, висящих из каждой двери и цепляющихся за оконные решетки вагонов первого класса. В городе вообще все куда-то ехали, бежали или опаздывали — в нем не было и следа обычной индийской расслабленности. Даже в трущобах видно было, что люди торопятся. Трущоб было много — то ли небоскребы специально строили среди хаоса глиняных домиков и черепичных крыш, то ли люди пришли и поселились тут, чтобы быть поближе к билдингам со светящимися эмблемами Mercedes и Hyundai. Зеркальные высотки торчали из окружавшей их бедности, как зубы из гнилого рта, и пахло вокруг именно что гнилыми зубами. Иностранцы притихли, разглядывая пятна сырой плесени на унылых рядах тряпичных крыш.

— Дхарави, — не без гордости прокомментировал Викас, — я там живу. Это самая большая трущоба в Азии.

Мы въехали на виадук, такой высокий, что с него видны были только полумесяцы росших внизу минаретов, и город снова стал полным сложно устроенных рекламных щитов, двухэтажных автобусов и чистеньких рикш с тентами из новой клеенки. Расспросить Викаса о трущобах я не успел: по приезде нас немедленно окружили костюмеры — и он бросился помогать актрисе, которую несколько человек засовывали в высокие ботфорты и узкие джинсы с дырами на ляжках. Положительные героини не могут одеваться в мини-юбки, и попытки сделать их современными и сексуальными приводят порой к самым неожиданным результатам. Простым статистам вроде меня досталась форма летчиков. Режиссер, лысый и одинокий в толпе, мельком оглядел нас, повернулся к актрисе и гаркнул по-английски:

— Катастрофа! Катарсис! Шок! Ужас! Счастье!

Распахнув глаза, она немедленно отыграла всю череду. Тогда в кадр выпустили героя-любовника. Он влетал в аэропорт верхом, за ним, размахивая палкой, бежал полицейский, а я, в числе других иностранных летчиков, должен был рассыпаться из-под копыт норовистой, плохо управляемой кобылы. Это было настоящее индийское кино (катарсис, шок и счастье), и портило его только то, что каждую сцену снимали не меньше семнадцати раз. Съемкам мешали рикши — они останавливались в кадре и, раскрыв рты, зачарованно смотрели на знаменитостей.

— Мы для них — как боги, — сказал громадный кашмирец c грубо вырубленным носом и высветленными волосами.

Я уже знал, что его зовут Сэм и что благодаря росту он играет иностранных мафиози. Викас успел шепнуть, что таких, как Сэм, в Болливуде называют борцами — это люди, годами пытающиеся получить приличную роль. Викас считал, что у Сэма не много шансов — «не умеет кричать глазами». У Сэма на этот счет были собственные соображения.

— Ты неправильно одеваешься, слишком броско, — сказал Сэм в перерыве между дублями. — Ассистент тебя запоминает и все время сует в крупные планы. Крупный план — ничто, за него больше не платят. Важно сказать хотя бы несколько фраз. Даже если скажешь одно слово — это уже другие деньги. И еще надо постричься — тут трудно найти приличных туристов. — Он выпятил грудь, сложил гигантские пальцы пистолетом и прицелился мне в голову. — Я, — сказал Сэм, — международная мафия. Время — деньги!

Говорил он и вправду как мафиози из фильма. И платили нам действительно по часам. Всю следующую неделю Сэм пристраивал меня на съемки практически каждый день — видимо, сказывался дефицит стриженых иностранцев. После съемок мы ездили пить темно-лиловый, чуть подбродивший виноградный сок к мечети Хаджи Али или шли в одно из бесчисленных иранских кафе с мраморными столами, гнутыми стульями и портретом Заратустры на стене. Всякий, кто видел болливудские фильмы, знает, как выглядит Бомбей: большинство картин снимается прямо на улицах — и индиец в самой отдаленной деревне знает город как свои пять пальцев. Вблизи Бомбей оказался невероятно большим и страшно разнообразным. В двух шагах от сверкающих офисов Форта обнаружился Дхоби-Гхат — место, где пять тысяч прачек одновременно стирают привезенное со всего города белье. Голые мужчины, обернув бедра неширокими кусками материи, стояли каждый в своей туче сверкающих брызг и били грязными рубашками по намыленным каменным доскам. Сразу следом лежала Дхарави, сменявшаяся районами, где стеклянные фасады и неоновая реклама были лишь частично обвешаны бельем бедняков. Ведущая в студии шестиполосная магистраль шла дальше под стесанным обрывом скалы, с которого стекала моча из находившихся наверху поселений, и вкатывалась в Бандру и Джуху — кварталы, где живет средний класс. Побережье здесь было усеяно дорогими ресторанами, а люди, толпившиеся у моллов, походили на население соседних кварталов не больше, чем инопланетяне. Бандра жила даже ночью — дело по индийским меркам неслыханное. Близость Гоа привила Бомбею вкус к западной музыке, а Болливуд и журналы — любовь к гламуру: девушки в Gucci и молодые люди в обильно усыпанных стразами сапогах танцевали в основном под тяжелый психоделический транс. За исключением музыки, клубная жизнь в Бандре сильно напоминала московскую — была еще, правда, странная манера обносить танцующих креветками в чесночном соусе. Но ночными клубами дело не ограничивалось. Однажды на рассвете мы наткнулись на пляже на группы отчаянно смеющихся людей. Они собирались в кружки по пятнадцать-двадцать человек, подпрыгивали, дергали руками и буквально помирали со смеху. На первый взгляд сумасшедшие или наркоманы, все они были членами «клубов смеха» и собирались на пляже, чтобы хохотать вместе. Сэм пояснил, что клубы придумал несколько лет назад доктор Катариа — человек, считающий смех лучшим лечением от всех болезней. В Бомбее они приобрели болезненную популярность. Сегодня восемьдесят городских клубов ежедневно собирают сотни хохотунов. Не то чтобы это было самое странное зрелище из виденных мной в Бомбее, но впечатление они оставляли сильное — попробуйте сами представить полный пляж людей, которые ржут как полоумные, подпрыгивают и скандируют: «One-Two-Three! Laughing Is Free!»

 — Я тоже думаю сходить, — признался Сэм, — в этих клубах бывают очень серьезные продюсеры.

Смех смехом, но — глядишь — пригласят куда-нибудь. К тому же это действительно ничего не стоит. За скопищем смеховых клубов пляж переходил в деревни с лодками, сетями и тоннами рыбы, вялящейся на длинных плетнях вдоль берега. Тут Бомбей приобретал совершенно традиционный вид — в глаза бросалось разве что обилие грамотных рыбаков. В городе, который рассчитывает в ближайшем будущем стать самым большим на планете, уже сейчас пять миллионов человек живут без туалета. При этом в Бомбее самый высокий уровень грамотности по стране — в результате четверть населения вынуждена читать газеты, сев на корточки возле моря. Дважды в сутки — во время приливов — город захлестывает чудовищная волна вони. Вскоре я свыкся с этим запахом настолько, что решился даже поехать в Дхарави.

— Там неопасно, — предупредил Викас, — но если заблудишься, в жизни не выберешься обратно.

Я поехал с проводником — застенчивым, трогательным школьником с едва пробивающимся пушком над верхней губой. Дэви тоже представлялся борцом — так и сказал: «Я борюсь, чтобы кончить школу и получить MBA». Он отлично говорил по-английски и в свободное время водил европейцев на экскурсии к себе домой. Мне там в первую очередь бросилось в глаза отсутствие праздных людей. Все вокруг чем-нибудь занимались: отстукивали и перекрашивали железные бочки, обрезали обтрепанные картонные ящики или варили из обмылков мыло. В гигантском темном помещении десятки детей молотками разбивали старые кассеты и коробочки из-под CD, ссыпали осколки в раскаленное жерло станка и упаковывали в пакеты вылетавшие бусинки готового пластика. За килограмм собранной, отшелушенной и переплавленной пластмассы можно выручить пять рупий, и я вдруг сообразил, почему в Бомбее не так уж много мусора: самый богатый город Индии беден настолько, что даже мусор представляет в нем ценность. На слишком узких для человека моей комплекции улицах Дхарави практически не было света, а под потрескавшимися бетонными плитами текли ручейки нечистот. Лохмотья проводов в растрескавшейся изоляции тяжелыми космами свешивались со стен, загораживая глянцевые афиши местных кинотеатров. Как и любой другой бомбейский район, трущоба напоминала город в городе — дети гомонили в школах, подростки играли в видеоигры в крошечных видеосалонах, в лавках продавали липкую снедь и контактные линзы. Дэви вывел меня в самый центр — к Main Drain, Главной Сточной Канаве. На бетонном парапете сушились волосы для париков — километровой длины ряды черных блестящих пучков. Волосы стерегла улыбчивая старуха, и, глядя на нее, я понял, что не давало мне покоя во время всей прогулки: люди, жившие в трущобе, возможно, были слишком заняты, чтобы ходить хохотать по утрам, но улыбались они буквально не переставая. Бомбей строится с невероятной скоростью — дороги здесь всегда разворочены, вечная пыль грибами висит над новыми башнями, по-паучьи оплетенными бамбуковыми лесами. Поразительным образом люди, воздвигшие великие храмы, совершенно растеряли навык: их уродливые бетонные здания начинают трескаться еще до сдачи объекта. Материалы разворовываются, песок смешан с дерьмом — новые районы Бомбея гниют и воняют не хуже трущоб. Ситуация со строительством слегка прояснилась, когда Сэм пригласил меня выпить чаю с его приятелем Бобби Кханом. Кхан работал на стройке, но когда мы пришли, он сидел на корточках под деревом с голыми ветками и смотрел на свое отражение в зеркале. Напротив, на разделительной полосе широкого шоссе, рабочие спали прямо в стекле, мусоре и бетельных потеках.

— У меня, — сказал Кхан, — нет образования. Но есть зеркало, и я репетирую каждый день. Когда я почувствую, что хорошо играю, Сэм возьмет меня с собой на съемки.

— Он борец, наш Бобби, — сказал Сэм, одной рукой заправляя ослепительно-белую рубашку под ремень с опаловой пряжкой, а другой обнимая засаленного друга. — Вы, ребята, борцы, а я — уже звезда.

Мимо шмыгали желто-черные такси, похожие на маленькие храмы, освещенные изнутри зелеными и синими лампами, и несло копотью от соседнего киоска, где рабочие варили рис и жарили самосы. Бобби с Сэмом не обращали на них внимания — они болтали о том, как выстроена игра света и тени в фильмах с Санджаем Даттом, и ругали игру Абхишека Баччана.

Самого Баччана я встретил на следующий день, и не где-нибудь, а в Film City. Святая святых Болливуда оказалась холмистым парком с похожими на дворцы студиями. Возле дворца стояла толпа: если для ремонта машины в Индии обычно собираются человек пятнадцать, то для съемок простенькой сцены их требуется по крайней мере сотня. Режиссера не было слышно, оттого что десятки людей вокруг во всю глотку кричали: «Тихо!» Баччан должен был подъехать на лимузине, окинуть взглядом толпу и пройти по ковровой дорожке во дворец. После первого дубля он буквально испепелил взглядом оператора — что-что, а кричать глазами Баччан умел. Но съемки все равно затянулись на всю ночь — правда, на этот раз площадку окуривали благовониями и специальный человек раз за разом подметал ковер. Наши расшитые золотом костюмы блестели и переливались в лучах софитов, высокие пальмы раскачивались, отбрасывая огромные тени на студийном свету. Одна из статисток, подбирая волочащийся подол вечернего платья, забежала в кусты и взахлеб рассказывала кому-то по телефону: «Я видела его — как тебя!» Я заглянул в студию. В казенном коридоре стояли древние монтажные столы, из облупленных гримерок тянуло гнилью. Воды в кранах не было, и в туалете было так грязно, что я предпочел выйти на улицу. На заднем дворе смертельно уставшие красавцы стреляли друг у друга сигареты и хвастались полифоническими рингтонами. Землю устилали скрученные петли плесневелой пленки. Закулисье оказалось таким же грязным и дурно пахнущим, как город вокруг него, а блестки и страсти существовали, похоже, только в сознании отдельно взятого миллиарда людей.

Еще через неделю Бомбей стал казаться мне слишком большим, бесконечным, и я бросил исследовать город — пока Раджу не вытащил меня в Канатипури, район красных фонарей. В отличие от большинства людей на площадке Раджу представлялся не артистом, а сутенером; он не скрывал, что приходит на съемки, только когда бизнес не позволяет свести концы с концами. Одевался он в вышитые шелковые рубашки, и на вид ему можно было дать и сорок, и шестьдесят лет. Популярным в Бомбее искусством произносить ничего не значащие звуки с интонацией, абсолютно исключающей их неверное толкование, Раджу владел в совершенстве, а из-за того что во рту у него не было ни единого зуба, его речь всегда звучала по-стариковски мудро и взвешенно.

— Сатисфэкшн гарантид, — приговаривал он, окидывая хозяйским взглядом уродливые одноэтажные постройки и великолепные старинные дома с кружевными решетками и балкончиками цвета пожелтевшей слоновой кости. Чистильщики обуви, грязные, как их собственные щетки, сидели на мостовой в пузырях света от маленьких чадящих лампадок, а вокруг стояли, сидели, лежали, нянчили голых младенцев, готовили еду и ухаживали за стариками тысячи женщин. Их было чрезвычайно, неправдоподобно много — пожалуй, даже больше, чем прачек в Дхоби-Гхат. Из забранного решетками микроавтобуса на них поглядывали полицейские.

— Ин да Бизнес, — пояснил Раджу кратко, дернув головой в сторону патруля, и, меняя на ходу курс, добавил что-то вроде «много дерут, шакалы». Сквозь плотную толпу женщин он продирался легко и напористо, как ледокол.

— Ноу гаранти, герлз, — приговаривал он, работая плечами. — В домах они лучше: молоденькие, антикварные, на любой вкус.

Но мы пошли не в дома, а к лачугам, кое-как затянутым синим пластиком и мятым грязным брезентом, где женщины спали у коптящих примусов, а мужчины, рассевшись кругами, играли в карты. Бесконечный лабиринт заплеванных бетелем улиц был усыпан объедками, окурками и аккуратными кучками детских экскрементов — здесь было куда страшней, чем в Дхарави. В одном переулке мусор покрывали сочные розы, ало отблескивавшие в темноте: за натянутыми на шестах простынями играли свадьбу с оркестром и танцами. Силуэты поднявших к небу руки людей рисовались на тряпках ярко, как в театре теней, но мы обошли их по развороченной мостовой, поднырнули под другой тряпичный занавес, вышли в совсем темную улочку и вдруг увидели свет — на ярко освещенном прожекторами дворе шел крикетный турнир. Около трехсот детей и взрослых подпрыгивали на стульях, специально вынесенных по этому случаю из окружавших двор высоток. Я огляделся в поисках камеры, но это не было съемками, хотя массовка и выстроилась по всем болливудским канонам. В этот момент нападающий пропустил последний мяч, толпа взвыла — и людской поток стал протискиваться мимо нас в узкую калитку.

— Береги карман, — зашепелявил старик, хватаясь за свой собственный и волчком завертевшись в толпе. Порывшись за пазухой, он смущенно улыбнулся и сунул мне что-то в руку. Это был мой бумажник. Раджу извинился. Собственно, он ничего не сказал, но усомниться в смысле его шамканья было невозможно.

— Канатипури, брат, — сказал он с чувством, — такое место, где клювом щелкать нельзя. Мы прошли еще с пол-квартала и вышли к кинотеатру — не обычному бомбейскому мультиплексу с многодетными семьями и хорошо одетой молодежью, которая ходит в кино ради флирта во время антракта, а к большому мрачному зданию с толпой подозрительных личностей у входа. Личности подмигивали и делали странные жесты, но они не были ни дилерами, ни сутенерами — они спекулировали билетами. Раджу быстро переговорил с кем-то, и нас провели внутрь. Выеденные тысячами ног каменные ступени спускались к заштопанному в нескольких местах экрану. В огромном зале стояла спертая жара, которую не могли разогнать несколько укрепленных высоко под потолком вентиляторов. Зал был набит битком, но в нем не было ни одной женщины. «Просто люди, маленькие люди», — сказал, закуривая, Раджу. Свет погас, билетеры с фонариками бегали между рядов, раздавая подзатыльники детям. Я сел на разбитый, качающийся стул и немедленно разорвал брюки о торчащий кусок обломанной спинки. В ту же секунду экран осветился — и зал взорвался свистом. Лента начиналась музыкальным номером — одной из тех не имеющих непосредственного отношения к действию сцен, где герои поют и танцуют в окружении расфуфыренной массовки. Мужчины и мальчики в зале — работники отелей, продавцы бетеля, официанты, рикши и сутенеры — били в ладоши и подпевали каждому слову. Старая, вся в зеленых вертикальных полосах пленка плавилась, покрывая экран белыми снежинками. Усатый красавец нес розы к порогу великолепного дворца, злоумышленники строили козни, родители пытались женить его на уродине. Ближе к антракту, когда ему на шею накинули петлю, все выдохнули одним выдохом, одновременно, как на футболе. Я огляделся в полутьме — у многих, ей-богу, стояли в глазах слезы. Чудовищный трэш с нелепо хлопавшими друг друга по мордам актерами они смотрели предельно искренне, встречая подлецов свистом и отчаянными проклятиями. В городе, полном дворцов и куч ни на что уже не годного мусора, эти люди по большей части не могли позволить себе туалета — не то что брака по любви. Днем и ночью город боролся — квартал за кварталом, как Сталинград, а потом снимал стресс долгого жаркого дня без всяких бойцовских клубов — смехом на пляже, вечером в кино. Они пели, пускали слезу и сплевывали в проходы красную бетельную жвачку. Бомбей вокруг был огромен, непознаваем, полон удивительных встреч и возможностей. Он действительно был городом из кино, походившем сразу и на сказку и на роман Робертса. Он, правда, сильно вонял — но на пленке-то не видно вони.

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Пссс! Не хотите немного классной рассылки? Подписывайтесь
Ошибка в тексте
Отправить