перейти на мобильную версию сайта
да
нет

10 лет «Норд-Осту»

Заложники о жизни после теракта

архив

23 октября 2002 года чеченские боевики захватили Театральный центр на Дубровке, где зрители смотрели мюзикл «Норд-Ост». Через трое суток в зале пустили токсичный газ неизвестного состава, террористов убили. Вместе с ними погибли 130 заложников. «Афиша» поговорила с семью бывшими заложниками.

Анна Андрианова

43 года, глава рекламной службы

«После «Норд-Оста» мне захотелось разобраться в том, как мир устроен, — потому что когда я сидела в зале, оказалось, что я чего-то не понимаю, что мне не хватает каких-то системных знаний о других культурах. И я пошла на отделение искусствоведения исторического факультета МГУ. Забывать то, что случилось, я не хочу. Каждый год езжу на акцию памяти, но меня удручает, как мало людей туда приходит. Даже те, кто пережил теракт, не считают нужным раз в год показать, что нас много.

Остались, безусловно, вопросы. Мне хотелось бы знать официальную версию, почему это случилось и что это было. Кто виноват в дезинформации про количество заложников, говорили ведь про 350 человек? Кто виноват в том, что расстреляли всех спящих террористов, хотя их можно было бы пытать и на дыбу? Что за газ, в конце концов? Почему врачи не знали, что с нами делать? Они старались, но они были несориентированы.

Я не помню, сколько времени провела в больнице. Проснувшись, увидела серое небо за окном, поняла, что руки-ноги целы, жизнь продолжается, но может прекратиться в любой момент. У меня есть претензии к террористам, но больше претензий к моей стране, которая в тот момент не использовала все возможности, чтобы спасти людей. Во главе государства на тот период был Владимир Владимирович Путин. И сейчас остается. Он до «Норд-Оста» был для меня персоной неизвестной, я за него никогда не голосовала, потом я про него узнала и за него не голосую».

Виктор Невструев

19 лет, курсант

«Я сидел на 14-м ряду, 23-е место, прозвенели большие часы, началась вторая часть. Я больше всего хотел увидеть огромный самолет, но так и не увидел. Раздался хлопок, потом вышли военные в масках с автоматами, мама повернулась ко мне и сказала: «Это захват». Сразу появились женщины с поясами. Главный, Бараев, пустил очередь в зал и крикнул: «Вы знаете, что происходит? Выводите войска из Чечни. Тогда мы всех отпустим». Я теперь знаю, что все эти теракты происходят не по собственной воле. Я года три увлекаюсь геополитикой, рассматриваю войны, кризисы и понял, что все происходит из-за денег и из-за власти. И «Норд-Ост» тоже. Обижаться на государство не стоит, хотя наши органы власти были неправы, слишком концентрированный использовали газ.

Года два-три снился один момент. Как у всех в зале проверяли документы, а мы спрятали мамино военное удостоверение в мой учебник по москвоведению за 1–4 класс. В зале тогда нашли одного полковника милиции, вывели на сцену, избили и застрелили. 

Нам с мамой выплатили по 25000 рублей и отправили в санаторий. Теперь жизнь идет своим чередом. С каждым годом воспоминания стираются. Но то, что это произошло со мной именно, наверное, судьба. Нам подарили билеты на этот мюзикл — вот мы и сходили. Во всем виновато правительство и государство. Как они попали с оружием в Российскую Федерацию? Как у них грузовик по дороге сломался, а они нашли три фургона? То, что я теперь учусь в военном университете, никак не связано с теми событиями. Мы на занятиях по криминалистике разбираем такие случаи».

Ольга Треймен

28 лет, продавец

«Через день после освобождения меня положили в больницу рожать. Серьезных последствий не было, хотя ребенок родился на месяц раньше. Уже потом я рассказывала о тех событиях сыну, которому скоро будет десять. Он видел архивные кадры в новостях, но когда захочет узнать, я расскажу ему все подробно. Он должен знать, где живет и что может с ним произойти в Москве.

Я работала в ДК буфетчицей, была на седьмом месяце, и мне не хватило пяти минут, чтобы уйти. Я уже пошла переодеваться в туалет, но ко мне влетела уборщица, погасила свет и сказала: «Ограбление!» Мы с ней там ждали два часа, но потом к нам сломали дверь и отвели в зал. В итоге меня отпустили через семь часов после захвата. За меня попросила врач, которая сидела рядом. Я выходила одна, но террористы сказали мне: «Ты вся в черном, иди с поднятыми руками, могут принять за нашу». Вышла через стеклянные двери, никого нет, парковка, только потом увидела оцепление, солдаты мне замахали. Два часа я рассказывала обо всем, что видела, специальным людям. Передала послание, что с нами хорошо обращались.

Иногда я просматриваю в «Одноклассниках» страницы людей, с которыми там была, но не пишу им. Я помню женщину, которую вывел Иосиф Кобзон. Она меня все время успокаивала, говорила, что я буду все это как страшный сон вспоминать. И снилось потом: огромная бомба, рядом то ли телевизор, то ли компьютер, люди приматывают скотчем ткани с надписями на арабском и кричат «Аллах акбар!», шахидки держат пояса смертниц, женщина рядом по телефону прощается с родными: «Если что-то случится, вы меня с мужем похороните».

Николай Любимов

81 год, пенсионер

«Картина тех дней постоянно передо мной. Гробовая тишина в зале, рядом со мной стояла симпатичная и молоденькая смертница, у нее был небольшой телевизор размером с мобильный телефон. Она почему-то смотрела Первый канал в основном, а я говорю: «Чего ты смотришь, там же все вранье! Ты ставь НТВ».

Помню, как сказал: «Ребята, кажется, какой-то газ». Мне говорят: «Это моча». А я: «Нет, у мочи запах терпкий, как от хомяка». И вот, когда я умер, было видение или не знаю что. Я слышал, как меня откачивали доктора, потом фраза: «Он ушел» — и в этот момент моя душа отлетела. Появился тоннель передо мной, как в метро, и я полетел туда, появились очень приятные ощущения, блаженные чувства, появилось розовато-синеватое свечение, я летел, летел и взмолился впервые в жизни: «Боженька, мне туда нельзя, мы два месяца назад похоронили сына, жена две смерти подряд не вынесет». И начал по спирали спускаться. Увидел свой монитор в больнице со сплошной линией, но вдруг там что-то пикнуло, врачи закричали: «Он здесь».

Пролежал я в больнице дольше всех, хотя они хотели как можно быстрее всех выписать. У нас всегда так: стыдно же признаться, что сто человек угробили и еще неизвестно сколько в больницах. У меня отнялась рука. Врачи говорили, мол, отлежал. Но прошел день, неделя — и так до сих пор. Я потерял сон и в первое время спал по два-три часа. Сейчас лучше. В первое время я пытался общаться с теми, кто сидел вокруг меня. Одна даже обругала меня, что я звоню и надоедаю».

Юлия Иванова

24 года, работает в центре социального обслуживания

«Сзади меня сидела супружеская пара — пенсионеры, очень благородного вида. У мужчины сильно болела нога, и в какой-то момент он положил мне ее на плечо. Я не испытывала никакого дискомфорта. Женщина расчесывала мне волосы пальцами и рассказывала, какие они у меня красивые. Это меня сильно успокаивало. Мы какое-то время играли в слова, пока уже крыша не поехала. У меня с собой оказалась ужасная книжка Дарьи Донцовой. Я ее читала вслух сидящим рядом до тех пор, пока в ней не зашла речь про каких-то террористов и заложников.

Первые несколько лет, когда по телевизору видела сюжеты на эту тему, меня начинало крупной дрожью колотить. Накатывали воспоминания и страх, что мое имя могло быть выбито на доске. Сейчас я не хочу вешать себе на лоб надпись «Я была в «Норд-Осте» и ходить без очереди к терапевту. Большинство знакомых не в курсе, что со мной произошло, потому что чаще всего начинают аккуратничать и бояться, что я начну рыдать. На самом деле я практически не думаю об этом. У меня было ощущение — и оно оставило меня совсем недавно, — что я вообще неуязвима. Казалось, все плохое, что мне предназначалось, на меня вывалилось и ничего плохого быть больше не может.

Мы были там с подругой, с которой незадолго до «Норд-Оста» случилась подростково-трагическая история. Мы очень серьезно поругались, но потом сошлись обратно, и она меня пригласила в качестве примирения на мюзикл. Билеты ей достались бесплатные, кажется, от управы. После освобождения одноклассники со мной вообще не хотели разговаривать на эту тему. Были очень серьезные поблажки в школе. Я в какой-то момент начала прогуливать, ходила в кино, все фильмы того года помню — «Эквилибриум», «Идентификация», «Звонок».

Наивысшее благо, что я не увидела расстрела и казней. Если бы я что-то подобное увидела, то не смогла бы нормально жить. Я отключилась и проспала весь штурм спасительным сном. А в больнице меня долго не могли найти родители, потому что я неправильно назвала свой возраст. Я сидела на двадцать четвертом сиденье, передо мной была эта табличка, которую я ковыряла и ковыряла, и поэтому я сказала, что мне не четырнадцать, а двадцать четыре».

Марат Абдрахимов

42 года, актер

«Каждое 26 октября мы с другими актерами собираемся в «Китайском летчике Джао Да» на «Китай-городе», вспоминаем грустные и курьезные моменты. У меня, например, не было больницы. Так как лицо нерусское, то меня сразу после штурма взяли под руки и увели в прокуратуру давать показания. Завели дело, хотя я объяснял, что я актер. Меня тошнило и рвало, я говорить не мог, а с меня требовали факты, даты, телефоны друзей. Я путался, на меня орали, было ощущение, будто это 1937 год в ГПУ. Потом все-таки связались с одним из менеджеров, и она по телефону подтвердила, что я свой. Дело порвали, а придурок, который меня допрашивал, слинял.

После газа, к которому нет антидота, я пил много витаминов, но с памятью стало плохо. Я очень плохо запоминаю текст, лица людей. Это не только у меня, практически у всех ребят, с кем мы работали, так. Так и не прошли сильные головные боли. Был применен запрещенный газ, токсичный и коварный, но ведь в нашей стране принято проводить опыты на собственных гражданах. Говорю это, потому что у меня дядя при первом взрыве на «Челябинске-70» пострадал, всю жизнь у него была медкарта с особым чипом «совершенно секретно», и по всем показателям у него была лучевая болезнь, но писали «туберкулез», а умер он от рака.

После — переменилось все. Когда с таким сталкиваешься, понимаешь, что нужно ценить каждый момент. В любой момент есть человек — и нет его. Каждый день — как последний. Сколько раз я хотел сказать Марине Голуб спасибо за ее спектакли и за ее широкое сердце? И то ли стеснялся, то ли времени не было, а теперь все, потому что нет человека. Нужно жить и радоваться даже тому, как лист с дерева падает, солнце светит, небо голубое, ребенок улыбается.

После теракта мы начали снова играть в «Норд-Осте», кажется, в феврале. Зал восстановили, вставили окна, Лужков дал на это деньги. Нас не спрашивали, хотим ли мы возвращаться в этот зал. Можно же было найти другое здание. Музыканты потеряли девять человек и говорили, что не могут отделаться от чувства, что в оркестровой яме пахнет (там был устроен туалет. — Прим. ред.). Страшно, неприятно, но выбора не было. На одном спектакле мы работали вместе с Андреем Богдановым, который играл Саню Григорьева в «Норд-Осте», а там по сценарию персонажи бегают по залу. И вот мы выбегаем в зал и вдруг видим: там сидят девушки с насурмьленными бровями и глазами, а остальное все черным закрыто. Мы смотрим друг на друга, а в глазах полный ужас. Этот страх теперь под кожей.

За десять лет все, кто был участниками событий, поняли, что ждать что-то от нашего дорогого и любимого правительства нечего. Вспоминать о серьезном просчете руководства страны, провале спецслужб и бездарном проведении операции по спасению не хотят. Недавно в Страсбургском суде люди что-то смогли отсудить, а толку? Я уверен, что никто ничего не получит. Я не ждал, не буду ждать и не нуждаюсь. Уехать хотелось много раз, хотелось ребенку дать хорошее образование, чтобы было не так холодно, но есть глупое дурацкое понятие — родина. Пусть кричат — уродина, но она нам нравится».

Сергей Будницкий

59 лет, администратор типографии

«Тот день был с самого начала хмурый, лил дождь, с утра одни неприятности — не было воды, не было света, внучка четырехлетняя плакала. Шли втроем: я, двенадцатилетняя дочка и тринадцатилетняя сестра зятя — мы получили билеты как участники переписи населения. У нас в Измайлово 250 было таких счастливчиков. Сидели в первом ряду. После первого акта мы поели дорогого мороженого, я выпил коньяку. В начале второй части на сцену вышел чеченец в черной балаклаве и в бордовой куртке, столкнул артистов в зал, по рядам пошли шахидки. Били людей прикладами. Начали проверять документы, забрали мобильные телефоны, потом их вернули и просили звонить домой, призывать знакомых выходить на Красную площадь с требованием прекратить войну в Чечне. Какие-то люди начали предлагать деньги за освобождение, и нескольких мусульман даже отпустили.

Я сначала позвонил другу-милиционеру: «Петрович, скажи Гальке (моей жене), что мы попали». Я в 1970-х служил в Эстонии в полку Джохара Дудаева, поэтому знал немножко психологию чеченцев и мне было проще общаться. Рядом с нами стояла шахидка Света, хотя у нее, наверное, другое имя было. Неплохая, она рассказывала о своих обычаях, об исламе. Я же попросил Бараева отпустить девчонок, а он сказал, что у них тринадцатилетние уже детьми не считаются. В первую ночь они стреляли несколько раз по рядам холостыми.

Первое время в туалет водили наверх, а потом устроили его в оркестровой яме. Сначала приходилось залезть на стул, потом на рампу, потом спускать ноги на барный стул, дальше на второй стул, потом еще на один и потом только на пол. Оркестрантов посадили в первые пять рядов. Рядом со мной сидел тромбонист Миша Дерюгин, он ростом был под метр восемьдесят пять, поэтому сидел, как кузнечик. Скоро появился Рошаль, он вместе с коллегами делал уколы. На второй день террористы начали раздавать шоколадки из буфета. Соки кидали прямо в зал, поэтому доставались они первым рядам, иногда попадали по головам людей, которые спали. На третий день утром Бараев был очень злой, начали чуть ли не расстреливать людей. Почему-то выбрали пятый ряд с четвертого по десятое место. Один из чеченцев выстрелил в живот Тамаре Старковой. Бараев сразу сказал: «Это случайный выстрел». Старкову увезли врачи, а ее муж с дочкой не спаслись.

Дочка моя в то время проходила в школе «Отцов и детей». И вот она сидит и говорит: «Эх, знала бы, взяла бы с собой книжку, а то сейчас как рванет — и ни отцов, ни детей не будет». К вечеру Бараев прибежал довольный, кричал, что все их условия будут выполнены. Боевиков охватила эйфория, они сели на сцену и начали ножками болтать. Я припас бутылку воды за спиной и платки. Двое боевиков сидели на сцене, патроны набивали в обойму, скотчем приматывали взрывчатку. Сверху в это время пошел небольшой дымок, мы намочили платки и легли за кресла. Потом — резкая вспышка и сильный взрыв, и я тут же вырубился.

Проснулся я только в субботу в больнице. Лежал вместе с семидесятитрехлетним бомжом, который постоянно отвязывался от кровати. Он кроме матерных слов ничего не знал. В воскресенье меня отвезли к остальным заложникам. В «Склифе» врачи относились к нам так, что могли в три ночи за кефиром сбегать. Потом я вернулся на завод родной и до рабочего места шел час, подходили даже незнакомые и говорили: «Молодец, что остался жив».

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Пссс! Не хотите немного классной рассылки? Подписывайтесь
Ошибка в тексте
Отправить