В издательстве «Бомбора» выходит новая книга врача Гэвина Фрэнсиса «Интенсивная терапия. Истории о врачах, пациентах и о том, как их изменила пандемия». Врач из «красной зоны» рассказывает, каково это — лечить людей, зараженных неизвестным вирусом, отключать безнадежных от ИВЛ, чтобы спасти тех, у кого еще есть шанс.

Из Италии поступили страшные новости. Моя жена услышала о социальном клубе в Ломбардии, завсегдатаем которого был отец ее школьной подруги. Незадолго до введения режима самоизоляции в клубе состоялось мероприятие, которое посетили 70 человек со всех уголков региона. Один из них, вероятно, был заражен коронавирусом, потому что из 70 человек, собравшихся в тот день, 40 уже были мертвы.

К концу первой недели апреля, когда шла третья неделя режима самоизоляции в Великобритании, наступил первый пик числа пациентов, которым требовалось лечение в отделении интенсивной терапии. Я каждый день смотрел статистику заболеваемости на своем рабочем компьютере, и у меня дрожали руки, когда я кликал мышкой по идущей вверх синей линии. Лондон был центром эпидемии в Великобритании: больницы закрывались, поскольку кислорода на всех не хватало. В эдинбургскую больницу ежедневно попадало 30–40 человек с коронавирусной пневмонией, и она не смогла бы долго выдерживать такую нагрузку. Я боялся, что эту больницу тоже закроют, и пациентов придется везти в Глазго, в наспех организованный ковидный госпиталь в здании Шотландского выставочного центра. Теперь он носил имя Луизы Джордан, шотландско-ирландской медсестры, известной своей работой во время Первой мировой войны. Водитель, который вез меня в медицинский центр, где я подрабатывал, спросил, что я думаю о циркулирующих в интернете слухах о том, что коронавирус создан человеком.

Я сказал ему, что эти слухи, как и любые другие теории заговора, абсурдны: зачем правительству какой‑либо страны создавать вирус, который не поддается контролю, нарушает границы и может быстро вывести из строя экономику? Мои слова, похоже, его не убедили.

Наверное, подозрения уже у нас в крови. В 1600-х годах английский врач Томас Браун написал о рукотворной эпидемии чумы, охватившей Милан. Ее причиной, «предположительно, стали порошок и болезнетворная мазь».

Новости о состоянии премьер-министра (Борис Джонсон из‑за коронавирусной инфекции оказался в реанимации. — Прим. ред.) были успокаивающими и бесцветными, словно представителям больницы было что скрывать. В то же время в моей повседневной практике пандемия ощущалась как эпидемия гриппа: я разговаривал с тремя или четырьмя больными коронавирусом каждый день, но большинство из них могли лечиться дома, причем даже пациенты с хроническими заболеваниями вроде астмы и сахарного диабета. Еще ни одного человека я не направил в больницу.

Пациентов в наиболее тяжелом состоянии направляли в коронавирусный центр оценки, где их лично осматривали врачи. Волонтеров было много, и, несмотря на мое предложение работать по четвергам и воскресеньям, меня вызывали всего несколько раз.

Во время обучения будущим врачам общей практики рассказывают о важности сочувствия и взаимопонимания, однако на сменах в коронавирусном центре я оставался на максимальном расстоянии от пациентов до момента непосредственного осмотра.

Даже собирать анамнез мне приходилось на другом конце кабинета. Я помню очень полного мужчину среднего возраста, прилетевшего из Италии незадолго до локдауна. Мужчину, заразившегося коронавирусом на похоронах матери, прямо как одна из моих прошлых пациенток (казалось, что ограничение числа присутствующих на похоронах и кремациях — это жестокая необходимость). Строителя, заразившегося от напарника на последней стройке, где он работал до введения режима самоизоляции. Молодую мать, которая предполагала, что подхватила вирус в поезде по пути из Лондона.

Однажды в четверг мы все приостановили работу в 20.00, чтобы послушать аплодисменты в честь медицинских работников, но клиника была окружена больничными корпусами, и мы ничего не услышали.

— У меня от этого сердце уходит в пятки, — сказал один из коллег. — Я буду рад, когда все это закончится.
— А мне нравится, — сказал я. — Это единственный день недели, когда можно увидеть всех своих соседей.

Для меня аплодисменты по четвергам были символом того, что люди поддерживают скорее друг друга, чем Национальную службу здравоохранения.