«Мне сломали всю жизнь»: истории женщин, чьи сыновья погибли в армии

Артем Тетерин погиб 26 марта 2017 года. Его нашли повешенным на границе лесопосадки и поля. По версии следствия, Артем совершил самоубийство.

Артем был любознательным и умным ребенком, к 20 годам перечитал много литературы. Я говорила ему, что в интернете есть куча разной информации, а он отвечал: «Мама, мне интереснее и приятнее читать бумажные носители». Сын занимался спортом, играл на пианино, любил ходить в лес за грибами и ягодами. Всегда помогал семье по хозяйству, поддерживал нас. Любил компьютеры — мог и разобрать, и собрать.

Учеба всегда была у него на первом месте. Однажды меня вызвали в школу, потому что «мой сын общается с плохой компанией». Артем был спокойный, а эти ребята — шумные. Я ответила, что он самостоятельный и разберется, с кем дружить. 

Он с отличием окончил университет ЧГУ в Чите по специальности «Инженер по обогащению драгоценных металлов». Параллельно с отличием окончил компьютерный техникум. Несправедливо, что когда Артем поступил в ЧГУ, там отменили военные кафедры, которые заменяют службу, а когда выпустился — их вернули.

Артем получил повестку в армию, когда учился в магистратуре в МИСиСе. Я хотела прилететь и помочь, а он говорил: «Мам, да не надо». В итоге пошел к юристам при университете, которые сказали, что никакой ошибки нет и он должен идти в армию. В 2016 году у студентов было по две отсрочки. Первую сын использовал во время учебы в ЧГУ, а вторую не смог. Его забрали 16 июля без объяснения причин, а после он планировал продолжить учебу.

У нас с ним были очень близкие и доверительные отношения. Как‑то раз я разговорилась с мамой его одноклассника и сказала, что мы разговариваем каждый день утром и вечером. Она удивилась и ответила, что общается с сыном гораздо реже.

Артем служил в Переславле-Залесском в трех часах езды от Москвы. Изначально он спокойно отзывался о службе, но в сентябре, по его словам, атмосфера стала напряженная. Он просил деньги, чтобы ездить и забирать какие‑то посылки. Потом узнала, что почтовое отделение было в пяти минутах ходьбы от казармы. Хотела приехать к нему, но он отговаривал. Я привыкла, что Артем самостоятельный, и даже не думала, [что с сыном случится что‑то плохое]. 

В армии давали телефон только в определенное время. Никого не волновало, что у Артема с семьей разный часовой пояс, но мы все равно очень много общались. Перед тем, как произошла трагедия, он не выходил на связь несколько дней, и я начала переживать.

Мне стало очень плохо. Я отпросилась с работы и ушла домой. Первым, кому я сообщила о случившемся, был муж. Младший сын тоже почти сразу узнал о пропаже брата, потому что видел наше состояние. Он очень тяжело воспринял это — его рана до сих пор не затянулась. Мы всей семьей ждали, пока Артем найдется. Каждый день мне по пять раз названивали из части. Военные думали, что он поехал домой, но я чувствовала, что это не так.

Артем не вернулся, поэтому мы с мамой, которая только выписалась из больницы после операции, полетели на его поиски. В Москве офицеры-контрактники встретили нас и привезли в Переславль, где находилась рота. Мы пообщались с военными, ничего толком не узнали и поехали в часть — провели в пути около восьми часов.

Наше общение с офицерами тоже было странным: с их стороны почти не было инициативы. Но я верила, что сын жив и что с ним все в порядке. Была цель — найти Артема, и это придавало мне сил.

Через неделю у военных пропал к нам интерес. Они даже забрали машину, которую выдали для поисков. Периодически следователь приглашал нас в часть для дачи показаний. Я писала заявление о пропаже сына, но его приняли со скептицизмом и словами: «Вы знаете, сколько людей пропадает». Оно ничего не дало.

Мы искали Артема больше месяца. Помню снег по колено и ледяной дождь. Местные жители активно помогали нам: рассказывали, что видели, обходили окрестности. Несколько раз я ездила в его университет в Москву — думала, вдруг он там, но все было напрасно.

После нашего возвращения домой, мне начали звонить незнакомые люди, которые от лица Артема просили денег на еду, одежду и вернуть долги. Но у нас с сыном было кодовое слово, которое мы придумали после его отъезда на учебу, чтобы защититься от мошенников. Как только я просила его назвать, все кидали трубку. Было понятно, что кто‑то решил поживиться.

Еще пять месяцев прошли в ожидании. Офицеры говорили, что Артем просто убежал и где‑то ходит. Я верила, потому что в армии много стресса. После произошедшего к нам домой приходили и вежливые военные. Говорили, что если Артем найдется, то они сделают все возможное, чтобы он остался в Могоче и дослужил в местной части. Это успокаивало.

Я хорошо запомнила повара этой части. Она рассказала, что в роте Артема было несколько старших ребят, которые самоутверждались за счет других, а командование не обращало на это внимания. Они заставляли мальчиков ходить гуськом, били, вынуждали учить устав наизусть, оскорбляли. Все остальные, с кем удалось пообщаться, ничего не знали либо просто делали вид. На даче показаний повара уже не было, потому что «она отработала и уволилась». Я добивалась, чтобы эту женщину пригласили в суд в качестве свидетельницы, но этого не произошло.

В конце марта знакомые из Переславля позвонили и сказали: «Оля, нашли твоего сына. Срочно приезжай». На следующий день я связалась с офицером части и спросила: «Вы ничего не хотите сообщить?» Он ответил: «Нет, все в порядке». И только через несколько часов попросил приехать на опознание.

На опознании нам предоставили тело другого человека. Мы потребовали провести независимую платную экспертизу, но наш следователь пообещал сделать все бесплатно. Через пару недель оказалось, что для экспертизы не хватило материалов. Не знаю, кто был этот парень, но точно не мой сын.

Артема похоронили в апреле — тогда я увидела его первый раз. Не знаю, где и как его нашли, подробности никто не рассказал. Тело доставляли поездом люди, не связанные с воинской частью. 

Суд проходил только против одного парня, Усуба Аджояна. Возможно, он задел и других ребят или был агрессивнее остальных. Ему дали три года колонии-поселения за нарушение уставных правил взаимоотношений между военнослужащими, которые повлекли тяжкие последствия. Аджоян не признал вину.

Свидетелями выступали сослуживцы Артема и продавщица из магазина, куда ребята постоянно бегали. Она говорила, что видела моего сына в тот день. По версии суда, он ушел в магазин и не вернулся. Не представляю, как она определила, кто заходил. Мальчишки одинаковые, в одной форме. В их части пятеро носили очки, в том числе и Артем. Более того, продавщица ни разу не явилась в суд — ее показания зачитали из материалов дела.

Три года в колонии-поселении — это очень мало за убийство человека. Мне буквально сломали жизнь, я осталась без старшего сына, без помощи, без поддержки, без внуков. Считаю, что виновата армия. Мой ребенок пошел туда не добровольно, его забрали и должны были нести большую ответственность за его жизнь. И тем не менее никто не отвечает за такие трагедии.

Я не верю, что это было самоубийство. Мой сын — человек с образованием, хорошими перспективами. И его мировоззрение, восприятие… Мы с фондом «Право матери» пытаемся обжаловать приговор, но заниматься этим очень сложно.

Последние четыре года — очень тяжелые для нашей семьи. Моя мама умерла в 2017 году, не выдержав случившегося. Но мне много помогали и морально, и финансово: челябинская организация «Комитет солдатских матерей», родственники, знакомые. 

Когда все это произошло, я начала пить успокоительные и принимала их два года. Без них вообще не смогла бы двигаться дальше. Потом врачи сказали, что нужно отменить их, иначе возможно привыкание. Психологически мне было очень сложно сделать это, я даже уволилась, потому что началась страшная депрессия. В тот период со мной невозможно было общаться, я постоянно срывалась. Сейчас я гоню все мысли о том, что случилось с Артемом, потому что это приносит невыносимую боль.

Периодически я поддерживаю связь с фондом «Право матери». Раньше постоянно сидела на сайтах солдатских матерей, но сейчас стараюсь абстрагироваться. И здоровье, конечно, уже не то.

Ярослав Лихаузов погиб во время учений 13 марта 2020 года. Его тело нашли на полигоне. По версии следствия, это было самоубийство.

Ярослав был скромным, добрым и общительным ребенком. Он с пяти лет просился в школу, но в таком возрасте логопедическая комиссия не пустила его из‑за проблем с произношением. Всю программу первого класса мой сын прошел еще в садике, поэтому на занятиях ему было скучно. Учительница говорила про него: «Мальчик светлый, но ему неинтересно. Он уже все знает».

В школе Ярослав был тихий, никого не обижал и не давал отпор, ему было проще уйти от конфликта. Однажды одноклассники истоптали его одежду на физкультуре. Решила поговорить с учительницей, а она сделала вид, что ничего не заметила. Однажды Ярославу вырвали из дневника страницу с оценками за четверть и толкнули в лужу. В итоге отец отдал его на карате, но после нескольких занятий сын сказал: «Мне это не надо. Я не хочу драться».

После школы он хотел пойти на программирование, но папа сказал, что это несерьезно, а электрик — специальность на все времена. Ярослав послушал отца, отучился первый курс в колледже, а на втором сказал: «Я не понимаю эти предметы. Это не мое». Сын хотел перевестись на программиста, но под конец года это не получилось, и перед армией он уже не учился, а работал. К призыву Ярослав сам хотел служить, а я спокойно к этому относилась, ведь все более или менее тихо, горячих точек нет.

Мы с супругом регулярно созванивались с сыном и навещали его. Он ни на что не жаловался, но все время звонил с чужих номеров. Буквально через неделю после присяги он рассказал, что ротный порвал его зарядку, так как увидел телефон в неположенное время. Не знаю, как такое могло случиться, — их выдавали только в воскресенье. На следующие выходные Ярослав снова позвонил с другого номера. А через пару недель попросил перевести три тысячи рублей на берцы на чужую карту.

14 марта друг Ярослава позвонил и сказал мне, что у них объявили карантин. Сын со мной не связался, но у меня даже не екнуло, потому что уже был похожий случай. В тот раз Ярослав объяснил: «Мам, если я не позвонил, значит, я в наряде». На следующий �