«Афиша Daily» поговорила ЛГБТ-людьми, которым от 45 до 58 лет, и узнала, как советское воспитание и молодость в Союзе повлияли на их принятие своей ориентации, почему жизнь в 90-х для гомосексуалов лучше сегодняшнего времени и как строят семью, растят детей и работают взрослые ЛГБТ-персоны в современной России.

Ларри

51 год, Московская область, лесбиянка

В 12 лет я впервые влюбилась в свою учительницу. Чувство было очень сильным, но я не понимала, что со мной происходит. В восемнадцать я уехала учиться в большой город. Пыталась дружить с парнями, но меня это не привлекало: понимала, что мне больше нравится общение с девушками. По учебе я ходила в библиотеки — там наткнулась на журналы, статьи и книги. В них я стала выискивать, что со мной происходит, почему я не такая, как все. Там я и узнала, что существует гомосексуальность, что за границей такое встречается и даже разрешено, там есть однополые пары, живущие вместе.

Для меня было горьким разочарованием, что раньше я не знала, что в России такое тоже возможно.

Все это воспитание — родительское, школьное — вдалбливало нам, детям, в голову, что природой заложено лишь «он и она» и рождение потомства, а другого не должно быть. У меня это сидело в голове, и я решила: раз у нас нельзя по-другому, а выехать за границу нереально, нужно смириться, давить это в себе, выйти замуж и жить нормальной жизнью.

Я пыталась это сделать дважды. В первом браке у меня появился ребенок, но отношения не сложились, и спустя полтора года после его рождения мы развелись. Во время второго брака, когда мне исполнилось 20 лет, я встретила женщину, с которой у меня случился первый сексуальный опыт. Тогда я все про себя поняла: решила, что я не хочу жить во лжи, а строить семью буду с женщиной. Это были уже 90-е годы. Тогда было немного другое время: тема ЛГБТ стала появляться в СМИ, были «Тату» и другие. К этому относились нормально, и именно тогда я решилась на каминг-аут.

В первую очередь я обратилась к родителям. Моя мама работала медиком, мне казалось, что она сможет меня понять, принять и поддержать. Родители три дня молчали. Первое время они говорили мне, что я очень ранимая, меня можно «куда‑то увести» — моих слов о том, что я еще в детстве была влюблена в женщину, они не слышали. В итоге родители и родственники не приняли меня. После этого я не общалась с ними десять лет: за это время я успела начать отношения с другой женщиной, с которой прожила 23 года и воспитала троих детей — одного своего и двух ее.

Единственным близким, кто меня принял, была моя тетя. Она посчитала неправильным, что ребенок не общается с родителями, и решила нас помирить. Родители позвали меня на семейный праздник, и тут я поставила условие: либо я прихожу туда со своей семьей, с которой на тот момент уже прожила 10 лет, либо не появляюсь вовсе. Любовь родителей оказалась сильнее: они согласились, даже общались с моей женой. Но это было лишь внешне, внутреннее принятие у них так и не произошло. Я поняла это, когда переезжала в столицу: переезд был тяжелым, и мы с моей подругой расстались. Узнав об этом, мама сказала: «В большом городе ты найдешь мужчину и выйдешь замуж».

С друзьями и на работе все было проще. Я работала в производственной сфере, затем получила должность в «Сбербанке». Не хотела жить во лжи, слушать вопросы, кто мой муж, где он работает и так далее. Поэтому в обоих случаях пришла к руководству и рассказала, кто я. Сказала: «Если вас это не устраивает, вы можете меня уволить». Мне ответили, что проблем нет, люди все разные. Меня все приняли.

После расставания с женой мне было очень тяжело, пришлось ходить к психологу. Когда я восстановилась, то стала выходить в свет, встречаться с людьми из ЛГБТ-сообщества. Среди них нашлась девушка, которая мне понравилась: мы познакомились, стали встречаться и создали семью. Сейчас мы живем вместе, у нас общие цели и планы, мы все делаем вместе.

В первой семье у меня было разделение, я играла мужскую роль. Так как я не знала, как женщина может любить женщину, мне казалось, что чтобы любить женщину, нужно быть парнем. За 23 года я почти всегда чувствовала себя в мужском облике. Так я чувствую себя и сейчас, но уже меньше: пришло осознание, что я все-таки женщина. Моя партнерша называет меня универсалом: по ее мнению, не должно быть деления на мужское и женское, каждый человек может выполнять все, стоит только захотеть.

Живя в России, ни я, ни моя девушка не скрываем, кто мы. Но и не слишком афишируем. У нас просто есть свой круг общения, где мы все «такие» — из‑за высокого уровня гомофобии в стране за его рамки выходить не хотелось бы. Если кто‑то спросит, а не сестры ли мы, мы скажем, что сестры, или промолчим. Когда дети учились в школе, о нас все знали: со слов детей, никаких проблем с этим не было. В глаза у нас никто ничего не спрашивал, за спиной же было много разговоров.

В целом, если сравнивать ситуацию сейчас и двадцать лет назад, могу сказать, что тогда было свободнее. Мы могли рассказывать, что встречаемся, а сегодня лучше молчать. Нужно всегда знать, кому и что ты можешь доверить.

Я знаю много людей, которые живут вместе и воспитывают детей. Очень жаль, что у нас нет института брака [для гомосексуалов]: он мог бы позволить хотя бы поделить совместно нажитое имущество. Конечно, можно сделать дарственную, но никогда не знаешь, кто уйдет первым, да и этот документ потом могут оспорить в суде. Мне кажется очень странным запрещать однополые браки: почему, если люди живут, не нарушая закон и никому не мешая, им отказано в этом праве?

У нас как в народе: показали «Тату» — и все такие: «О, это нормально и замечательно». Сейчас по телевизору говорят, что это плохо, и народ точно так же негативно реагирует. Все зависит от того, какая информация поступает обществу сверху. Такое ощущение, что люди просто боятся думать и иметь свое мнение: им сказали по телевизору, что так нельзя, — все, значит, так нельзя.

Подробности по теме
Как в советскую Москву вместо коммунистов привезли гей-активистов? Рассказывают очевидцы
Как в советскую Москву вместо коммунистов привезли гей-активистов? Рассказывают очевидцы

Владимир

45 лет, Новосибирск, гей

Я вырос в маленьком городе в Алтайском крае. До подросткового возраста я и не знал, что «так бывает», что есть гомосексуальная ориентация. Мне просто негде было это увидеть или узнать: ни телевидение, ни радио эту тему не упоминали, дома — пуританское воспитание, а окружение находилось в одинаковой «норме» поведения.

«Дворовое образование» в моем случае никак не помогло. В компании друзей мы постоянно использовали слово «пидорас», но его значения я не понимал. Когда, наконец, я узнал, кто такие гомосексуалы, то у меня сложилось представление, что это какие‑то очень редкие ребята с психическими отклонениями. На свой счет я это знание не переносил. Хотя я и чувствовал, что меня влечет к парням, этот интерес я никак не интерпретировал и не рефлексировал.

Половой вопрос к концу школы я решил для себя так: «Вот встречу девушку, полюблю — и все будет хорошо». С такими мыслями я начал учиться в университете. Но с девушками там отношений у меня так и не было, я постоянно обращал внимание на парней. Эту тягу я не осознавал. Что со мной «что‑то не так», я начал понимать, когда заметил, что при просмотре порно я смотрю только на мужчин. С этого и началось мое принятие своей ориентации, которое растянулось на пару лет.

В конце 90-х в России это не казалось чем‑то жутким, а даже вполне нормальным, но и бежать делиться с близкими не хотелось. Мне представилась возможность поучиться в Нидерландах. Сама атмосфера свободы и разнообразия там ускорила принятие своей идентичности. И когда ко мне через полгода в гости приехали самые близкие друзья, то я уже созрел им открыться, и, к счастью, они приняли это спокойно.

С семьей сложнее. У меня только мама, и она знает моего партнера лично и вроде догадывается о наших отношениях, но все разговоры с ней о гомосексуальности встречают какое‑то отрицание, отторжение, нежелание понимать. В целом она человек, для которого есть «правильно» и «неправильно», а «принять как есть» она не умеет. И я решил, что с ней мы живем по правилу «не спрашивай — не говори». Конечно, это нас очень отдаляет, но есть и другие проблемные темы, так что как‑то общаемся «про погоду».

С партнерами я знакомился через интернет, к которому в начале нулевых у многих уже был нормальный доступ. Я сидел в тематических чатах, там и нашел своего парня. Нашим отношениям уже 17 лет, 11 из которых мы живем вместе. Иногда сталкиваемся с гомофобным вопросом, у кого какая роль в нашем союзе: такие выпады раздражают, потому что у нас нет ничего похожего на стереотипные роли, мы все делаем вместе.

Скрывать наши отношения не то чтобы приходится, но это уже привычка. Коллеги в личную жизнь не лезут, а вот соседи, я думаю, давно догадываются. Наверное, с ними пока везет: не было ни агрессии, ни анонимок. Например, в загородном доме мы вообще у всех на виду. В силу привычки, конечно, ничего личного на виду у других, но все равно понять суть отношений нетрудно. Тем не менее никакой неприязни, игнорирования нет. Либо я не замечаю.

Мы оба по манере поведения вполне «натуральные», поэтому, наверное, глаз никому не корябаем особо. Я лично никогда с проявлениями гомофобии в свой адрес не встречался. А вот партнеру моему много досталось в школе. Один раз в позднем студенчестве попался он на глаза хулигану, которому походка не понравилась, — спасался бегством, но все равно пришел с подбитым глазом.

В СССР гомосексуальность была закрытой темой, о которой я ничего не слышал. А вот, наверное, 90-е и начало нулевых давали надежду, что скоро ЛГБТ-люди будут спокойно восприниматься. С десятых же и со скреп стало скучно и непонятно, доколе государство и общество будут решать, с кем мне правильно спать, а с кем — не очень.

Важно, что новые поколения все легче принимают гомосексуальность, чего нельзя сказать о более старших людях. Те же коллеги, что меня вроде вполне приняли, отпускают весьма сомнительные шуточки в адрес нашего общего бывшего коллеги, который перебрался в Москву и постит в инстаграме свой веселый маникюр. Или они же ноют по поводу разных тренингов по инклюзивности. В общем, динамики в их случае я особой не чувствую.

Надежда

58 лет, Москва, лесбиянка

Девочки начали мне нравиться в старших классах — парней я воспринимала исключительно как друзей. Однако отношений построить не получалось: влюблялась я чаще в девушек из других городов, и ничего, кроме непродолжительной переписки, между нами не было. Признаться кому‑то в то время было невозможно: казалось, что все вокруг гетеросексуальны. Я шла по жизни, влюбляясь в подруг и тая все чувства в себе. В молодом возрасте я так и не встретила ни одной девушки-лесбиянки — тогда ведь даже и слова такого не было.

Когда мне было 25, я влюбилась в молодого человека. Не знаю, как так вышло: может быть, я на какой‑то процент бисексуальна, а может, потому что я росла среди гетеросексуальных девушек. Это был красивый роман, но, получив свое, он быстро испарился. Через год я встретила уже солидного мужчину — старше меня на 16 лет. Он предложил создать семью, я согласилась. Да, он нравился мне, может, и любила. Родились две дочки. Мы с ним жили раздельно: я с детьми была в одном городе, он — в другом, у родителей. Оттуда ему было удобнее ездить на работу, в выходные он приезжал к нам.

Спустя пять лет после появления детей наши чувства друг к другу ушли. Брак мы не стали расторгать, а я начала встречаться с женщиной — для него и для всех окружающих она была просто моей подругой. Формально я не рассказывала ему о своей ориентации — возможно, он и так обо всем догадывается. Сейчас мой супруг живет со мной, но только как родственник. Он отец моих детей, к тому же болен и нуждается в уходе.

Каминг-аута я не совершала: отец умер, так ничего и не узнав обо мне, а мама не принимает однополые отношения, поэтому рассказывать я ей не хочу. Да и зачем ей это в 89 лет знать?

Кроме совсем близких друзей о моей ориентации знают мои дочери. У них была подруга в деревне, где мы отдыхали на летних каникулах. Она выросла и оказалась лесбиянкой. Мои дочки продолжали с ней дружить, а чуть позже я узнала, что эта девушка встречается с одноклассницей моей младшей дочки. Я была поражена такими страстями, бушующими у меня под носом, и в одном из разговоров призналась дочкам в сердцах в своей ориентации. Это сделало нас еще ближе: иметь маму-лесбиянку оказалось круто — в глазах детей я будто выросла и стала новым человеком, а их друзья, узнав обо мне, часто обращаются за помощью и советом.

Со своей нынешней девушкой я познакомилась в интернете. Мы не живем вместе, потому что она из другого города, а наш брак можно назвать гостевым. Мы часто ездим друг к другу, правда, сейчас из‑за пандемии это получается редко, но мы созваниваемся по видеосвязи каждый день. В отношениях мы уже пять лет, и, если бы у нас была возможность зарегистрировать брак, мы бы это сделали.

Мы не афишируем свой союз по двум причинам: это работа и отношение общества к ЛГБТ-людям. Народ в большинстве своем не толерантен, если не сказать хуже. Но среди своих мы открыты. Можем обсудить наболевшее, поговорить без утайки на интересующие темы. У нас есть хорошо знакомые пары, мы изредка видимся.

Мне приятно видеть молоденьких девчонок, держащихся за руки и смотрящих друг на друга с любовью. Нечасто их встретишь, но все же. И я всегда им улыбаюсь. Современная молодежь более терпима, чем мои сверстники. Пример тому — мои дети. Мне иной раз легче и свободнее находиться в их обществе, чем среди своих старых друзей.

Подробности по теме
«Тут не страшно говорить, что мы обе мамы»: история ЛГБТ-пары, переехавшей в Аргентину
«Тут не страшно говорить, что мы обе мамы»: история ЛГБТ-пары, переехавшей в Аргентину

Ирина

48 лет, Москва, бисексуалка

Осознание своей сексуальности у меня проходило непросто — и не только потому, что это было советское время, но и потому, что об интимных отношениях я узнала случайно и не лучшим образом. Я пришла в такой ужас, что решила для себя: никогда не буду заниматься сексом. Сейчас это звучит смешно, но тогда именно так и думала.

Когда мне было около двадцати, за мной начали ухаживать парни. Но я понимала, что им хочется интимных отношений, поэтому их отталкивала. Мне больше хотелось подружиться, а поцелуй подарить лишь «по любви», как учили в советское время. Сверстницы надо мной смеялись — ведь мне двадцать, а я ни с кем не целовалась, пока они выходили замуж и рожали детей. Девочки тогда мне казались глупыми, потому что все что им было нужно — создать семью. Мне же хотелось узнать мир, чему-то научиться, развиваться.

Замужем я так ни разу и не была. Пыталась строить отношения с мужчинами, но не получалось. Сексуальная близость для меня очень мало значила. Мужчины из‑за этого принимали меня за какую‑то «недоразвитую», поэтому я даже не особо воспринимала себя как женщину. Все мои отношения были неудачными: в результате одних из них у меня появилась дочка, и я воспитывала ее сама.

Настоящий интерес к противоположному полу у меня возник только годам к 30–35. Мне захотелось именно сексуальных отношений, но даже тогда они все равно не складывались. Для других людей я была слишком холодной, отстраненной, да и стремления выйти замуж у меня по-прежнему не было. Отношений с мужчиной мне хотелось, а создавать семью — нет, и из‑за этого окружающие считали меня «дефектной». «Как так: у тебя есть дочь, ты должна найти ей отца, чтобы жить правильно», — а мне хотелось жить, как мне хочется и как мне интересно. В какой‑то момент в моей жизни все-таки появился мужчина, с которым все сложилась, и я решила, что вот, наконец, все будет «правильно». А в районе 35 лет я поняла, что мне нравятся девушки тоже.

Это не было неожиданностью: я осознала, что меня всегда к ним тянуло, но преградой для общения была их «глупость», которую я видела в стремлении к мужу и потомству. Я уверена, что это не главное предназначение и смысл жизни женщины, есть много других важных вещей, где женщина может себя реализовать. Хотя у меня был тогда партнер, я понимала, что ценю его как товарища, а секса у меня с ним практически нет. Наши с ним отношения длились десять лет, а потом в моей жизни появилась первая девушка. Именно с ней я впервые почувствовала себя женщиной.

Я думала, что я не приспособлена к сексу, что я какая‑то не такая, но появилась девушка, а с ней — и эмоции, и ощущения: для меня открылся новый мир.

Признать, что я бисексуальна, было тяжело. Мне жаль, что я не смогла понять этого в юности: не было никакой информации об этом, нельзя было прочесть, не было знакомых ЛГБТ-людей.

Сестра и мои друзья относятся ко мне хорошо. Дочь я изначально воспитывала с лояльным отношением к ЛГБТ, и она отнеслась к этому спокойно. Хотя у нее были ЛГБТ-друзья, я немного боялась ее реакции, ведь одно дело знакомые, а другое — родная мама. Но все хорошо. Я им очень благодарна за то, что они принимают меня и считают главным, чтобы я была счастлива. Отцу о своей ориентации я не говорила — ему уже 80 лет, и его спокойствие для меня важнее, чем собственные моральные угрызения за то, что я не рассказываю ему правду.

С первой девушкой мы расстались, ей было тяжело принять себя, и из‑за этого между нами были трудности. Сейчас я встречаюсь с другой женщиной: у нас все гармонично, я довольна этими отношениями. Мы познакомились по переписке, сначала дружили, а потом начали встречаться. У нас с партнершей все строится на идеях равенства: миф, что кто‑то выполняет одну роль, а кто‑то — другую, для нас неактуален. Каждая делает то, что может и что ей нравится. По характерам мы разные: я более сдержанна, рассудительна, а она более эмоциональна. Этим мы хорошо дополняем друг друга. В отличие от других отношений в своей жизни, сейчас я уверена, что если я расплачусь, меня поддержат и поймут, я не получу в свой адрес, как это было с мужчинами, критику и обесценивание. И точно так же это работает в обратную сторону.

От соседей мы вынуждены скрываться: говорим, что мы две подруги, которые вместе снимают квартиру. Девушка также скрывает наши отношения на нынешней работе: на прошлой, наоборот, все знали, и ни с какой агрессией она не столкнулась. Неадекватных высказываний в наш адрес мы не получали даже тогда, когда брались за руки на улице.

Из‑за гомофобной политики власти мы, конечно, не можем вступить в брак. Моя партнерша воспринимает это болезненно: ей хочется красивую церемонию, свадьбу. Я отношусь более спокойно: для меня брак — общественное дело, нужное для государства. Меня вполне устраивает, что я состою отношениях, в которых счастлива, без всякого штампа и ритуалов.

Мне кажется, нужно еще много времени, чтобы люди в России стали воспринимать ЛГБТ-сообщество как естественное, перестали оскорблять его представителей. Тем не менее на своем опыте могу сказать, что российское общество сейчас более спокойно относится к негетеросексуальным отношениям, оно стало более равнодушным, что ли.

Александр

46 лет, Москва, гей

Когда мне было 12 лет, я впервые влюбился. Я сломал ногу и попал в больницу: там меня почему‑то разместили в палате с взрослыми, где я познакомился с 29-летним парнем. Он, можно сказать, «ухаживал» за мной: мы много общались, а после своей выписки он часто навещал меня, привозил книжки, сладости. Я каждый раз очень его ждал, даже хотел поцеловать однажды, но постеснялся. С его же стороны ничего такого не было, просто общение и знаки внимания как к ребенку, который оказался один среди взрослых. Как‑то раз я рассказал об этом друге в больнице своей маме. Она пожаловалась врачу, и после этого парень больше ко мне не приходил.

Из родственников у меня есть только мама, и о том, что я гомосексуал, она догадалась сама. О моей ориентации мы с ней никогда не разговаривали, но о том, что ее сын — гей, она прекрасно знала уже в то время, когда я учился в институте. Денег у нас тогда было очень мало: она работала диспетчером на домашнем телефоне в нескольких организациях и подрабатывала, так сказать, сутенерством: принимала звонки от клиентов и договаривалась о встречах. Тогда ведь не было никаких сайтов, звонили по номерам из объявлений о «досуге». Однажды один такой искатель захотел молодого мальчика — и она мне предложила встретиться с этим мужчиной. Было неприятно, но мы нуждались в деньгах, и я согласился. С тем мужчиной ничего не было, я ему не понравился, а больше такая ситуация не повторялась.

До знакомства с моим нынешним партнером у меня не было серьезных отношений. Я не пытался кого‑то найти, просто жил сам по себе, учился, работал. В 39 лет я увидел на сайте для гей-знакомств душераздирающее сообщение от молодого парня из Новокузнецка. Он писал, что его бьют, ему негде и не на что жить. Я написал ему: между нами завязалась переписка, и через неделю я пригласил его жить к себе в Москву. Теперь я в шутку называю себя «папиком»: вместе мы уже семь лет.

Подробности по теме
Истории гей-пар, которые рожают и воспитывают детей в России
Истории гей-пар, которые рожают и воспитывают детей в России

В наших отношениях мы стараемся соблюдать равноправие. Уборкой и домашней работой занимается либо тот, у кого есть свободное время, либо мы вместе. Учитывая, что между нами разница в двадцать лет, я позволяю своему молодому человеку иметь возможность вступать в свободные отношения с кем‑то еще, кроме меня: мне кажется жестоким запрещать ему встречаться с теми, кто ему нравится. Такие отношения у него бывают только разовыми. Мне же никто, кроме него, не нужен, и мы всецело доверяем друг другу.

Претензий или оскорблений в свой адрес мы никогда не получали. Долгое время мы жили в съемных квартирах — выбирали те, что были ближе к месту работы. Исправно платили, поддерживали чистоту, и арендодателей все устраивало. Дважды в день мы выгуливали вдвоем собаку возле дома — соседи не могли этого не видеть, но никаких вопросов с их стороны или инцидентов не было. Впрочем, мы и сами никак не афишировали отношений: не обнимались и не целовались на улице.

Конечно, в России мы не можем вступить в брак, что лишает нас ряда юридических привилегий. Наследство, например, мы можем оставить, если написать завещание — но каким бы оно ни было, моя мать имеет обязательную по закону долю наследства, и все оставить партнеру не получится, разве что подарить до своей смерти. Детей усыновить мы тоже не можем, но я и не планирую. Зато у нас есть много кошек и одна собака.

Гомосексуальность в глазах значительной части людей, особенно моих ровесников и тех, кто старше, — позорное клеймо. Держаться с парнем за руки, целоваться, влюбленно смотреть — все это делается с риском для здоровья и жизни. Но я уважаю таких парней, которые открыто выглядят как хотят — носят радужные значки, прокалывают ухо, держатся за руки. Для меня же моя жизнь дороже.

Я замечаю, что отношение к ЛГБТ-сообществу в России меняется к лучшему. Молодежь, особенно московская, относится спокойно и даже позитивно. Им неважно, какой ты ориентации, — важно, чтобы ты был полезен, интересен и доброжелателен. Думаю, когда мои ровесники умрут, в Москве вообще может все наладится — чего, правда, пока нельзя сказать об остальной России.

Крис

45 лет, Белгород, трансженщина

Как правило, трансгендерные женщины говорят о себе в женском роде, но наша героиня предпочла рассказывать о себе в мужском. Мы сохранили выбранное ей местоимение.

Я родился в Белгороде. Учился в общеобразовательной школе, затем — в профтехучилище, служил в армии. После нее работал в службе судебных приставов и получил юридическое образование — в сфере юриспруденции продолжаю работу до сих пор.

То, что я отличаюсь от других, я понимал всегда. Я был ранимым, эмоциональным, чувствительным — но это не казалось мне чем‑то особенным, я думал, что так у всех. Но в 13 лет я понял, что это не совсем так: во мне не было той доминантности и агрессивности, что была у моих ровесников. Мне казалось, что со мной случилась какая‑то ошибка, потому я начал винить себя, что не такой, как все. Сверстники это чувствовали, найти общий язык с ними у меня не получалось, для них я стал «инструментом» для проявления силы: меня били, презирали. С девочками подружиться тоже не удавалось. Иногда поводом прессануть меня была даже моя внешность, ведь меня часто принимали за девушку: у меня были длинные волосы, я носил белые шарфы, классические костюмы.

В том же возрасте у меня появились первые сексуальные фантазии. В них я был с мужчиной, а сам я был в роли женщины. Когда я просыпался, меня воротило от этого. Я презирал себя за эти мысли, считал себя недостойным жить, ведь в фантазиях я не просто был с мужчиной — у меня было женское тело, девичья внешность и половые органы. Интернета тогда не было, встретить кого‑то было нереально, и поэтому я боялся этой части себя и прятал свои чувства глубоко внутри. Пару раз были ситуации, когда я хотел покончить с собой.

В обществе есть установка: «Если ты родился мужиком, значит, будь мужиком». Я купился на это «правило». Тогда я еще не знал о трансгендерности: пытался быть настоящим мужчиной, отслужил в армии по первой же полученной повестке, занимался кикбоксингом. После армии я познакомился с девушкой, которая впоследствии стала моей женой.

Несмотря на все это, во мне будто жила какая‑то женская часть моей личности. Я играл роль мужчины, как того требовали социальные установки, но в то же время позволял себе что‑то «не по правилам»: уходовую косметику, солярий, тренажеры, мужские стринги, ювелирные украшения.

Когда мне исполнилось сорок лет, я решил совершить каминг-аут перед женой. Я успел лишь сказать ей одну фразу: «Я с тринадцати лет не тот, кем являюсь на самом деле». Она ответила: «Я поняла это еще до того, как ты все осознал». Мы обнялись, договорились, что иногда я буду собой настоящим и что брак мы сохраним. Спустя пару месяцев я начал ЗГТ (заместительная гормональная терапия, которую проходят трансперсоны при трансгендерном переходе. — Прим. ред.). Сменить внешность мне хотелось для того, чтобы общество перестало требовать от меня «мужского поведения».

Сейчас наши платья висят в одном шкафу, обувь и косметику мы покупаем вместе. После моего признания мы будто стали лучшими подругами — просто у ее подруги документы на мужское имя.

Родителям я не признавался: моя мама живет в области, она просто не поймет, и мы с супругой решили ничего ей не говорить. Что касается совместного быта, то там мужские обязанности остались на мне: занимаюсь всем, что связано с физической работой.

Я постоянно слышу фразу: «Мужик должен». Мужик должен быть сильным, любить футбол и пиво, быть таким и таким. На это я могу сказать лишь одно: я вам ничего не должен, я не помню, чтобы я у вас что‑то занимал. Часто мужчинам запрещают плакать, проявлять эмоции — я же позволяю себе это делать, если хочу. Гендер для меня спектр — у меня есть возможность выбора: от максимально маскулинного поведения до предельно феминного, от мужской агрессивности до женской нежности, и эти части моей личности взаимно дополняют друг друга.

Детей у нас с супругой сейчас нет. Из‑за гормональной терапии я не могу их завести, к тому же детей мы не хотим из‑за житейских и финансовых условий. Но если бы они появились, я уверен, что смог бы стать для ребенка отличным родителем, который бы дал ему всю ласку и заботу женской части моей личности и поддержку — от мужской.

Подробности по теме
«Мы не ошибка природы»: монологи трансгендерных людей, вынужденных уехать из России
«Мы не ошибка природы»: монологи трансгендерных людей, вынужденных уехать из России