Анор Тукаева строила карьеру в сфере консалтинга, но во время туристической поездки увидела разрушающийся храм в затопленном селе Крохино в Вологодской области и уже больше 12 лет занимается его консервацией. Мы поговорили с ней о сохранении исторической памяти, забытой коллективной травме и о том, как руины помогают развитию российского туризма.

Анор Тукаева

О встрече с храмом

Первое образование у меня техническое: я инженер-робототехник. По специальности никогда не работала, но учеба дала мне хороший технический бэкграунд. Второе образование было более осознанным: пошла учиться в Высшую школу экономики и закончила магистратуру по специальности «государственное и муниципальное управление», после этого занималась консалтингом.

Однажды я увидела документальный фильм о строительстве водных каналов в советское время. Меня поразило, в каких масштабах уничтожались и затапливались населенные пункты. Я решила своими глазами посмотреть на то, что сохранилось над водой после строительства Волго-Балта (водный путь, соединяющий Каспийское и Балтийское море. Ради строительства было затоплено более 700 сел и несколько городов, тысячи человек принудительно переселили из родных мест. — Прим. ред.), и во время путешествия по Русскому Северу в 2009 году я впервые увидела храм в Крохино, вырастающий прямо из воды.

Вначале был просто интерес путешественника. Но разрушенный храм меня ошеломил. Это было острое ощущение скорой гибели и желание остановить этот процесс, сохранив этот памятник.

Я просто такой человек — если я начинаю что‑то делать, и если это связано с моими чувствами, то отступиться мне уже невозможно. Это как отношения с другими людьми: если я что‑то пообещала и если эмоциональный контакт состоялся, для меня это означает, что я буду идти до конца. Здесь у меня состоялся глубинный эмоциональный контакт с храмом.

Подробности по теме
Было и стало: переснятые кадры Прокудина-Горского
Было и стало: переснятые кадры Прокудина-Горского

О создании фонда «Крохино» и начале работ по сохранению храма

Когда я задалась вопросом, как можно сохранить такой объект, то очень много консультировалась с разными специалистами — начиная от реставраторов, заканчивая потенциальными меценатами, — прислушивалась к мнениям, советам. Рекомендация создать юрлицо звучала часто, и я решилась открыть благотворительный фонд «Центр возрождения культурного наследия „Крохино“» и некоторое время была его единственным сотрудником, одновременно продолжая работу в консалтинге. В 2013 году я ушла в декрет, после которого поняла, что больше не могу работать в офисе. С того момента полностью переключилась на фонд.

Вначале меня никто не поддерживал: боялись ввязываться в утопичную историю. В первые месяцы после создания фонда было непонятно, как вести бухгалтерию, как оформлять документацию, за счет чего вообще существовать. Но чем больше мне говорят «нет», тем дальше я хочу идти.

© Наталья Гарнелис/ТАСС

В 2011 году в соцсетях фонда было 200 подписчиков. Когда я написала пост о первой поездке, на нее откликнулись восемь человек. Мы поехали и начали вести противоаварийные работы в храме силами волонтеров. Здесь как раз пригодилось мое техническое образование: могу на одном языке разговаривать с проектировщиками, инженерами, что очень облегчает задачу по работе с нашим объектом.

Волонтеры участвуют в проекте в разных форматах. Кто‑то делает это дистанционно — из Москвы, Питера, Новосибирска, Уфы и других городов, — расшифровывая интервью с переселенцами затопленного села, помогая с сайтом, изучая документы в архивах. Таких волонтеров у нас около 30 человек. Гораздо больше волонтеров приезжают в Крохино — помочь в противоаварийных работах, поучаствовать в экспедиционной жизни. За все годы к нам приезжало более 600 человек. Но есть и постоянный «костяк» — друзья проекта, которые приезжают сюда каждый год на протяжении многих сезонов.

Консервация здания — это его фиксация в текущем моменте, каким оно дожило до сегодняшнего дня. Понятно, что необходимы элементы реконструкции и реставрации частей, которые отвечают за стабильность конструкции, но в крохинском проекте мы не говорим о полном воссоздании.

Нам важно сохранить его как мемориальный объект, символ произошедшей здесь истории, когда деревни, крупные села и даже небольшие города были затоплены ради строительства водного канала. И после всего посреди воды остается один храм, который, по сути, олицетворение этой истории — маяк.

Нам хочется, чтобы был виден объем утрат. Чтобы было видно и стихию, и человеческое безразличие. Наша задача не восстановить церковь, а укрепить руину и превратить ее в мемориал — храм-маяк для проезжающих мимо судов.

О критике и о коллективной травме

Нам приходилось сталкиваться с непониманием совершенно разных сторон: местных жителей, церкви, даже со стороны случайных людей.

Например, мы общались с сотрудниками Белозерского краеведческого музея (Белозерск Вологодской области — город, рядом с которым находилось затопленное Крохино. — Прим. ред.). Я спросила: «Что у вас есть по затоплению?» Мне ответили: «Нас никто не затапливал». Это было отрицание на уровне людей, которые должны знать эту историю. Табуированная тема и невысказанная боль — это не решение проблемы. От этого она никуда не уходит.

Когда мы начали собирать воспоминания для нашего документального проекта «Незатопленные истории Белого озера», люди говорили, что они ничего не помнят и помнить-то нечего. Все изменилось, когда нам удалось вовлечь в этот проект местную жительницу, женщину уже в летах — к ней доверия было больше, чем к нам, чужакам, которые «ворошат» прошлое. Слово за слово, и оказалось, что это болезненная история, потому что людей переселяли насильственно.

В ХХ веке люди пережили коллективизацию, войны, кто‑то был расстрелян, кто‑то умер от голода. Непонятно, что у людей болит сильнее. На фоне предыдущих событий переселение не кажется таким уж глобальным. Хотя все равно местные признаются, что затопление делило жизнь на «до» и «после». Потому что до него все невзгоды преодолевались в родном доме. А потом дома не стало.

© Игорь Давыдов

Была еще история и связанная с местной епархией. Проект светский, но мы старались, чтобы нашим религиозным волонтерам было комфортно. Потому решили просить «официального» благословения на работы. В 2009 году бывший вологодский архиепископ ответил: «Разрушенный храм несет негативное воздействие на верующего, а нужно ли восстанавливать вещи, несущие негатив? Думаю, вряд ли», — это цитата из письма. Спустя пару лет в епархиальном издании появилась статья с критикой нашего проекта. Основная претензия состояла в том, что я татарка и, скорее всего, проект носит корыстный интерес. Какой именно — не уточнялось. Но затем случилась реформа, и епархия стала митрополией. В этот же период нам удалось получить благословение.

Есть и забавные проблемы — гендерные. Иногда встречаются комментарии с критикой того, что экспедициями и работами руководит женщина. Да и сам процесс коммуникации с местными наемными работниками из‑за этого может «подвисать». Но со временем даже самые отъявленные «приверженцы патриархата» привыкают и начинают видеть во мне человека. Правда, такие типажи обычно не приезжают к нам добровольцами, и подобных конфликтов именно в волонтерской команде на моей памяти не было.

Подробности по теме
5 забытых городов-призраков постсоветского пространства
5 забытых городов-призраков постсоветского пространства

О взаимодействии с местными властями

Наконец, были проблемные ситуации и с местной властью. С 2013 по 2018 год действовало судебное решение о запрете доступа к объекту и проведению любых видов работ. Возможно, было бы гораздо проще, чтобы руины, торчащие из воды, наконец рухнули… Но вместо этого пришли волонтеры с мешками цемента и начали строить рукотворную дамбу. В тот период было невозможно согласовать ни один из видов работ, мы трудились, как партизаны. Но в 2018-м мы наконец сели за стол переговоров с областью и договорились, что оформим храм как объект недвижимого имущества, так как до этого здания де-юре не существовало.

С тех пор заниматься консервацией храма стало несколько проще. Уже в 2019 году мы приступили к амбициозной задаче — строительству шпунтовой стенки вокруг храма и отсыпке искусственного острова. Сделать это было необходимо, чтобы защитить здание от разрушающего воздействия волн и весеннего ледохода.

Работы велись два года. И вот в конце такого сложного 2020-го мы сделали все, что планировали. Теперь стены храма надежно защищены, а вокруг него появился первый — в России уж точно — искусственный остров, построенный на благотворительные пожертвования небезразличных людей. Это действительно удивительно, и я бесконечно благодарна всем, кто поддерживал нашу работу!

В 2020 году здание храма-маяка было передано в пользование нашему фонду. В самое ближайшее время мы начнем работу по возведению консервационных силовых лесов, затем будут работы с фундаментами храма. Пока непонятно, как быстро мы сможем реализовать эти работы, все зависит от объема пожертвований, которые нам удастся собрать. Мы очень хотим обустроить в Крохино мемориальную путевую часовню и стилизовать маяк на разных ярусах колокольни. Дело в том, что именно благодаря размещенному в 1952 году навигационному маяку храм в Крохино не был уничтожен перед затоплением, как все прочие храмовые строения, которые располагались на будущем пути Волго-Балта, и этот важный исторический факт следует зафиксировать.

© Игорь Давыдов

Отдельный блок работ посвящен работе с исторической памятью и сбором воспоминаний бывших переселенцев из зоны затопления. К примеру, летом 2021 года мы хотим создать здесь архитектурную инсталляцию памяти затопленной деревни Крохино в виде надписи с ее историческим названием, а также серию аудиогидов. В каком‑то смысле это вернет затопленному селу имя и голос!

Параллельно с крохинским проектом мы делаем «ПроНаследие.Медиа», где рассказываем о частных инициативах в этой сфере и о том, почему важно сохранять отдельные элементы культуры, будь то особняк XVII века, старая кухонная плитка или старинная колыбельная.

О том, как руина может способствовать развитию туризма

Очень разные люди помогают нам консервировать храм. Кто‑то любит Русский Север, кому‑то интересно путешествовать, кто‑то любит природу, а там совершенно умопомрачительные виды. Это потрясающий опыт — поехать в красивое место и пообщаться с единомышленниками. Среди наших волонтеров много творческих людей: художников, фотографов. Наверное, то, что их объединяет, — это отношение к наследию.

Я сама выросла в серой пятиэтажке в Уфе. У нас, естественно, есть красивые кварталы, но их активно сносили в разные годы и продолжают делать это по сей день. Постсоветский синдром серости, мы в нем живем. И чтобы менять общество в целом, нужно менять и среду.

Некоторые люди думают о нашей работе: зачем сохранять руину? Но эти же люди мечтают вживую увидеть Колизей. Или едут в Турцию, чтобы посмотреть на античный город Сиде. России нужно поддерживать интерес к собственному наследию.

Сейчас дух времени — это глобализация, стеклобетон. Ты приезжаешь в российские города, и они выглядят одинаково. А ведь у нас были местные архитектурные школы — например, вятское барокко или невероятные храмы Тотьмы. Такого уже не будет, и тем ценнее то, что сохранилось и дошло до нас.

Именно поэтому в каком‑то смысле XXI век в отношения наследия — переломный. Если сейчас мы не оценим, почему важно сохранять то, что у нас осталось, мы утратим аутентичность территорий. Потому что именно аутентичность создает интерес туристический. Неинтересно приезжать и смотреть на стекло и бетон: ты ничего не увидишь, ничего не почувствуешь, не узнаешь ничего нового.

А Крохино считается тем самым местом, где располагался один из самых древних городов России, Белоозеро, который в летописях датируется 862 годом. Поселения там были еще в бронзовом веке. Это колоссальная история, которую буквально начали затапливать в 1960-х годах. Мы делаем все, чтобы она окончательно не ушла под воду.

Поддержать новый сезон работ в Крохино или стать волонтером можно здесь.

Анор Тукаева — героиня медиапроекта о профессионалах некоммерческого сектора «НКО-профи». Проект ведут Агентство социальной информации и Благотворительный фонд В.Потанина в партнерстве с «Афишей Daily».