Аэм Тиллмари, ранее известный под именем Анна Мария, — ребенок актера Михаила Ефремова. Не так давно он сделал каминг-аут в публичном пространстве как небинарный человек. Аэм рассказал про небинарность, поколение двадцатилетних, отношения и активизм в гомофобной стране и о том, как пережить травлю.

О небинарности

«Здравствуйте, меня зовут Аэм Тиллмари, пожалуйста, обращайтесь ко мне в мужском роде»: такая формулировка для обычного человека пока звучит странновато, поэтому я не употребляю ее в бытовых ситуациях, в магазине или такси, но говорю так при знакомстве с людьми, в которых чувствую ауру безопасности. Я вижу, что могу быть с ними таким, какой я есть, — и заявляю о себе.

Когда у меня спрашивают: «А ты че, трансуха?», «А ты че, какой‑то педик?» — я стараюсь объяснять людям на достаточно простом языке — я ни рыба ни мясо, я кролик. Я мясо кролика — слишком жесткое, чтобы быть рыбой, слишком нежное, чтобы быть мясом. Небинарный человек не идентифицирует себя в рамками дихотомии «мужское-женское». Скорее он нечто среднее между розовым и голубым или вообще желтый — отдельный, сам по себе.

Я никогда не выбирал быть таким, какой я есть. Гендерную идентичность никто не выбирает. Единственное, что вы можете выбрать, — это степень своей открытости. Я решил не скрывать, кто я такой. Многие говорят, что я «перебешусь», «это все временно» и что в определенный момент я найду себе прекрасного белого цисгендерного гетеросексуального образованного состоятельного мужчину и буду для него готовить щи-борщи.

У меня всегда такой же вопрос возникает к людям, которые подобным образом высказываются: а почему вы так твердо уверены, что временный период на самом деле не у вас? Может быть, это вам стоит перебеситься с вашей агрессивной гетеросексуальностью и поэкспериментировать?

Просто задумайтесь на секунду: не пропаганда ли то, что вы постоянно видите вокруг себя? Бесконечные фотографии со свадеб ваших друзей, установки, что вам нужно родить или воспитать ребенка, что вам обязательно нужно завести «мужика» или «бабу», создать «нормальную» семью, взять ипотеку. Вам постоянно диктуют, что вы должны быть нормальными, типичными — но это не так. Всегда есть иной путь.

Пропаганда нормы повсюду. Почему [в России] мы никогда не видим неполные семьи в рекламе автострахования? Почему не видим ЛГБТ-пары в рекламе зубной пасты? Геи тоже чистят зубы.

У массового сознания есть один забавный баг. Люди думают, что если все будут следовать определенной модели поведения, мышления, политических взглядов, то непременно для всех наступят счастье, рай и благость. Увы, идея, что все будут счастливы в нормативных патриархальных отношениях, с большим количеством детишек и волшебным членом от волшебного мужа, утопична. Если все будут следовать единой патриархальной стандартной гетеронормативной модели, то, к сожалению, несчастных людей станет гораздо больше, поскольку многие будут вынуждены подавлять свою идентичность и самих себя.

Я не могу судить, перебешусь я или нет. На протяжении всей своей осознанной жизни я ощущал себя иным. Просто подростком был довольно сильно подвержен влиянию социума и очень долго в себе это подавлял.

Недавно я создал себе настоящее имя — набор приятных лично для меня звуков. Сочетание «аэм» для меня символизирует что‑то похожее на дождь или туман, а мне приятно определять себя ближе к стихиям воздуха и воды, которые постоянно меняют свои состояния.

О детстве

Как я воспитывался? Да никак. Точно не могу сказать, было ли моей матери ***** [наплевать] на меня или нет, потому что не помню. Я не помню большую часть своего детства, а то, что помню… Лучше бы не помнил, честное слово.

Фактически мою морально-этическую систему заложила пара-тройка интернет-форумов, на которых я тусил с детства, в том числе и тот самый оранжево-серый «Двач». Естественно, у меня был неконтролируемый доступ к интернету, но мой психиатр говорит, что на моей психике это особо не сказалось, в отличие от неоднократных эпизодов того, как меня ******* [били].

Не люблю относиться к своему прошлому серьезно. Наверное, вы хотите услышать сопливые истории в духе «мать морила меня голодом, о боже, как это страшно», но спешу вас разочаровать: единственное, что дал мне абьюз в детском возрасте, — это отличное чувство юмора и довольно внушительные суммы, потраченные на психотерапию. Это мои личные проблемы — и я предпочитаю рассказывать о них сам, когда приходит время.

Нельзя молчать о домашнем насилии, но для всякого разговора есть уместный контекст.

А что отец? С отцом до аварии мы виделись, как это бывает во всех обычных семьях после развода: он посещал меня раз в неделю-две. Довольно стандартная фигура отдаленного отца, как у многих в России.

Подробности по теме
«Таскала за волосы и кричала матом»: монолог девушки, пережившей домашнее насилие от мамы
«Таскала за волосы и кричала матом»: монолог девушки, пережившей домашнее насилие от мамы

Про хейт и травлю

Я впервые столкнулся с травлей за то, что был другим, лет в пятнадцать или шестнадцать. И это было связано с «Двачем». Осенью в одном паблике для знакомств в «ВКонтакте» появилась моя анкета, составленная моими друзьями. Она была сборником всех моих странностей: «гендерфлюид, лесбиянка, феминистка, атеист, ролевик, адовый слэшер, личинка художника, интроверт». И мое тогдашнее прозвище — Мявс.

На фотографии, которую они приложили к анкете, был очень худой подросток с длинными волосами и кошачьими ушками. Полились ехидные комментарии. Скриншот анкеты распространился по пабликам, дошел до «Пикабу» и потом попал на «Двач». А там любят фриков.

Меня быстро деанонимизировали. Но имени и фамилии им оказалось мало — они нашли мои социальные сети, номер телефона и тогдашний адрес проживания.

За мной на протяжении многих месяцев ходил сталкер. Я говорил об этом родственникам, но меня не слушали: «Менты? Хочешь еще внимания, тебе мало?»

Травля продолжалась где‑то три месяца и закончилась так же быстро, как началась. Хотя темная фигура в плаще ходила за мной еще месяца два. После того случая у меня до сих пор иногда вылезает бред преследования и желание радикальной изоляции от социума. Наплыв журналистов после аварии [с участием отца] с этим не очень помог.

Впрочем, у моего мозга хорошие защитные механизмы: все плохие события он вымещает в небытие. Потом как‑нибудь разберусь. Травма не должна мешать мне заниматься ЛГБТ- и фем-активизмом.

Сейчас я активен в соцсетях и время от времени продолжаю сталкиваться с травлей, но вполне научился с этим справляться. Я хорошо понимаю, что в хейтерах тоже говорит любовь и что на самом деле за хейтом скрывается обеспокоенность: когда люди агрессивно реагируют на отличающегося от них человека, они просто… волнуются. «Шшш, сядь на место и прикрой свою цветную голову, я боюсь, что тебе навредят, мы приматы и должны держаться вместе».

Недавно мне написали искреннее письмо, которое меня очень тронуло: «Раньше я относилась к тебе с резкой агрессией, подписалась, потому что мне было забавно на тебя кринжить. А потом задумалась, откуда у меня этот приступ агрессии. И поняла, что просто хочу быть таким, как ты, хочу не стесняться самовыражаться».

В итоге я пришел к очень правильному отношению: спасибо, теперь я буду стараться быть собой еще больше — ради тебя.

О российских телешоу

Впервые я рассказал о своей жизни и насилии в ней в эфире НТВ, это была программа «Секрет на миллион». Мы пришли туда с моей на тот момент хорошей подругой. Нам предложили — почему бы не поучаствовать? Это было ради забавы, я не думал, что это вызовет такой фурор, там были гораздо более эпатажные участники.

Нет, конечно, я прекрасно понимал, что будут монтировать, — и мне было интересно, как именно они это сделают. В итоге я выглядел очень и очень странно, потому что некоторые мои слова остались без контекста, вырезали какие‑то мои шутки. Это был довольно интересный жизненный опыт. На самом телешоу ты хорошо понимаешь, что ты этим людям не всрался, что они тобой попользуются — и выкинут как дешевую игрушку, которую купили на заправке. И мне было интересно. Зачем? Почему вы так со мной общаетесь? Почему так обращаетесь с другими? Зачем вы пытаетесь проявить ложные эмоции, если у вас их на самом деле нет? Такое отношение очень неприятно. Оставляет скользкие, мерзкие мурашечки по всему телу.

Таков ужас капиталистического общества: все хотят купить мою задницу, но никто не интересуется моей душой. Для телезрителя же весь прикол в том, чтобы посмотреть на «уродов». А я не отрицаю свое уродство — поэтому меня можно выгодно продать.

Естественно, мне неприятно, что мою историю продают и перекраивают на заголовки, но моя ли она? То, как они меня воспринимают, — это не я.

Они могут манипулировать фактами как угодно, но я-то отлично понимаю, что «странная дочь Михаила Ефремова» и Аэм — это два разных человека.

Очень интересно жить, когда вся известность, которая у тебя есть, принадлежит не тебе, а твоему отцу. И люди знают про тебя либо потому, что ты ******** [ненормальный], либо из‑за того, что знают про твоего батю. А я, между прочим, музыку еще пишу и стихи сочиняю.

То, что я рассказал о себе, можно было бы использовать для привлечения внимания к социальным проблемам — инициировать разговор о домашнем насилии, о насилии над детьми. Но никому не интересно решать эти проблемы. Такие телешоу используются не для решений — только для хайпа. А я хочу про все это рассказывать не с позиции хайпа, а с позиции активизма. Однако проблема в том, что у меня такая семья. Как бы ты ни пытался сделать из этого активизм — все равно получается хайп.

В России всем выгодно не решать проблемы, а продолжать шоу — потому что это гораздо эффективнее затуманивает людям мозг. Очень сложно думать о проблемах, с которыми сталкиваются жертвы изнасилований, когда на повестке дня — очередной виток скандала с [Дианой] Шурыгиной, где ее выставляют безграмотной дурой, которая хочет на этом хайповать. А у нее может быть вполне себе травма. Сложно думать о пострадавших от насилия, когда за людей заранее формируют их мнение обо всех подобных случаях. Это осознанная пропаганда.

Подробности по теме
«Изнасилованная была пьяна»: как российские СМИ пишут о насилии над женщинами
«Изнасилованная была пьяна»: как российские СМИ пишут о насилии над женщинами

«Дочь Ефремова объявила себя лесбиянкой», «Дочь Ефремова сменила пол», «Дочь Михаила Ефремова стала сыном». Подобные заголовки проще и понятнее людям, наверное. Ведь кто сейчас попытается понять, о чем новость «Небинарный активист Аэм объявил о смене имени»? А вот когда есть фамилия, знак принадлежности, инфоповод — появляется возможность это продать и набрать кликов. И хорошо, вкусно это сожрать. Приятного аппетита.

Я бы хотел, чтобы мои слова имели какое‑то социальное влияние — помогли принятию закона о домашнем насилии, убедили пролайферов больше заботиться о живых детях, чем о еще не рожденных. А не просто «странную дочь Ефремова ******* [избивала] ногами мать».

Ненавижу людей, которые говорят: «Ты это все делаешь, чтобы опорочить светлое имя отца и матери». Я так спокойно о многом говорю, потому что уже лишен болезненных ощущений по поводу того, что пережил. Но, думаю, я еще приду в себя и осознаю, какой это был ****** [ужас].

К абьюзу, который происходил не со мной, я отношусь серьезно. А то, что было со мной, я сейчас воспринимаю скорее как повод для шуток. Когда рассказываешь о каких‑то довольно жутких вещах, то чувствуешь себя как ветеран боевых действий, который показывает сыну фотки сослуживцев и абсолютно спокойно говорит: «Вот смотри, это Васян, был прикольный — жалко, ему башку оторвало и расплескало кишки».

Мой диагноз — ПТСР. Ты вроде бы забываешь о произошедшем травмирующем событии и пытаешься жить нормальной жизнью, не обращая внимания на кошмары и общее состояние печальной тяжести, но ровно до того момента, пока тебе в лицо не пихают триггеры, связанные с этим событием. И бывает сложно с собой совладать, когда их видишь.

Об отношениях и сексе

Недавно мне впервые пришлось сделать каминг-аут. Я долго думал, проводить ли с одним моим близким человеком «тот самый» чертов разговор.

Ненавижу неловкие жизненные ситуации и все, что связано с необходимостью объясняться перед другими людьми. Но важный мне человек (это женщина) в гримерке после спектакля сказала: «Анна, я слышала, вы выбрали себе какое‑то новое имя…» И мне пришлось пережить все девять кругов ада неловких объяснений. Вообще я планировал подождать еще хотя бы две недели — ну или отложить это до бесконечности.

Когда ты не знаешь, как человек отреагирует, предпочитаешь надеть социальную маску: типа тебе вроде нормально с тем, как тебя называют. Это такое интересное пограничное состояние, когда ты ставишь свое паспортное имя в «Яндекс.Такси», и таксист к тебе обращается «девушка».

И ты думаешь про себя: вообще я как бы не девушка, но мне потребуется еще лет тридцать социальной работы, чтобы ты перестал меня так воспринимать, перестал так обращаться ко всем, кто выглядит феминно, поэтому давай просто поедем, и я даже не буду начинать этот разговор.

Я не знаю, почему людям есть дело до того, кто с кем спит, — и, в частности, до того, с кем сплю я. Но мне всегда за этим интересом забавно наблюдать. Как если бы из обыденной части вашей жизни сделали сенсацию. Вот у вас есть собака? Представьте, если бы из вашего с ней любого взаимодействия делали новость.

Сам факт существования небинарных людей называют пропагандой и часто говорят такую фразу: «Я ничего не имею против, но пусть они это делают за закрытой дверью». Когда ты перестанешь публиковать по триста фоток со своей свадьбы, когда ты перестанешь орать, что у тебя появился прекрасный сыночек или дочурка, когда ты перестанешь шутить, как вы трахаетесь с женой и как она тебя пилит, когда ты перестанешь интересоваться, чем конкретно я занимаюсь со своей девушкой, — вот тогда у тебя появится право что‑то заявлять. Закрой свою дверь сам перед тем, как просить об этом других.

Один раз мне написал человек: он смотрел интервью со мной, а после этого сделал каминг-аут перед своей бабушкой — и она его приняла. Вот это одно-единственное сообщение, которое мне пришло в тиктоке, перевешивает абсолютно всю ненависть ко мне, которая была, которая есть и которая будет. Простое осознание, что ты повлиял на жизнь человека, и он решился на такой рискованный шаг — и что его приняли близкие, прекрасно восстанавливает самооценку после прочтения сотен сообщений с ядреной ненавистью.

Про активизм

Я веду активистскую борьбу: разрабатываю и публикую материалы, делюсь важной информацией с людьми, участвую донатами и физическим присутствием на митингах и пикетах, а если меня приглашают на какие‑то мероприятия — готов выступить.

Люди пока не готовы воспринимать отличных от себя. Любая инаковость всегда кажется признаком угрозы. Если человек другой — значит, нам что‑то угрожает. Я встречал такое и у людей из ЛГБТ-сообщества — в их случае это могло быть направлено на мигрантов, на школьных учителей, даже на собственных родителей.

От этого нужно долго и осознанно отучаться. Помню самого себя в тринадцать лет, когда я ненавидел всех религиозных людей, считал, что православие — это неизбежный путь в рабство. Если я слышал церковный звон, внутри меня просыпалась куча маленьких бесят. Чтобы принять, что другая позиция имеет право на существование, требуется много ментальных усилий.

Мы не особо далеко ушли от наших предков: люди почти не вспоминают, что у них есть в первую очередь рот, чтобы разговаривать, а не только палка, чтобы бить.

Если вы хотите существовать в цивилизованном обществе, надо разговаривать ртом и постараться в процессе разговора не сорваться на агрессию. Задача каждого отдельного активиста — объяснить, что те устои, в которых вам уже комфортно, могут стать еще более комфортными: и вот смотрите, как это сделать.

Я очень люблю экспрессивную манеру поведения, люблю рисовать на лице, красить волосы в радужные цвета, люблю носить много бренчащих блестящих штук — просто я помесь гоблина и сороки. Из‑за этого меня не всегда воспринимают как настоящего активиста, я не выгляжу как серьезный деятель в очках с чемоданчиком и кучей научных документов. Я выгляжу как немного ******** [странный] человек, который говорит о чем‑то своем.

Я хочу донести до большинства, что их концепция мира не всегда комфортна для всех, что в мире существуют не только счастливые гетеросексуальные цисгендерные семьи из рекламы. А есть еще и очень странные ребята — и такие ребята тоже имеют право на существование.

Да, я странный человек, но я имею право сидеть на этом диване. И хер вы это право у меня отнимете, потому что я буду цепляться за него, как последняя сука.

Людям кажется, что когда ты выражаешь другое мнение, ты обязательно посягаешь на их свободы. Им кажется, что гражданские права — это пирог, который может закончиться. Если мы заберем какую‑то часть пирога, то им не достанется ни кусочка. На самом деле права — это не та штука, которую можно поделить и которая может закончиться.

Если у геев появится право жениться, то это не значит, что вы тоже должны будете ***** [трахать] друг друга в жопу и жениться на мужиках. Это не так работает. Но если при мысли о гей-свадьбах вы задумываетесь о том, что вам обязательно нужно кого‑то ***** [трахать] в жопу — то у меня для вас очень интересные новости.

Все, что не гетеросексуальное, в России называют нетрадиционным. Это дурацкая формулировка. Но она существует в силу того, что у нас очень мало видимых ЛГБТ-персон в искусстве, в медиа, в государственном аппарате — из‑за этого многие не воспринимают ЛГБТ как определенный вариант нормы.

О жизни в России

Я прекрасно понимаю, как рискованно быть ярким в России — и готов брать на себя риск быть затоптанным сапогами прекрасных молодых людей со светлыми лицами и хорошими мыслями. У меня много подавленной агрессии — просто так, без борьбы, я не позволю наехать на меня в подворотне. Я очень маленький, злобный, агрессивный чихуа-хуа. А мои волосы — это такая своеобразная токсичная окраска: «Не влезай, убьет».

Я гражданин России. Россия — моя страна, делайте с этим что хотите. Я не боюсь только потому, что я ******* [ненормальный]. Мое чувство страха атрофировано в силу детской травмы, поэтому у меня вот такое интересное поведение.

Я неоднократно слышал предъяву: раз ты позиционируешь себя как парень, то почему ты красишься? Довольно забавно: люди считают, что кому‑то из‑за другой формы гениталий запрещено прикасаться кисточкой с пигментом к своему лицу.

Во-первых, я не парень и не девушка. Во-вторых, макияж, который я наношу, никогда не имеет цели привлечь кого‑то или сделать меня более красивым. Я почти всегда использую элементы театральности и драга. Красные полоски — сильная штука в плане символов, это такой своеобразный защитный элемент.

Если я захочу почувствовать себя в безопасности в России — надену платочек. Но мне важнее свобода. Я должен бороться за свободу, чтобы безопасность была и у других.

Иногда мне кажется, я знаю, как живет Россия. У меня был опыт взаимодействия с обычными московскими школами, с типовыми орущими преподавателями, с бесполезными предметами.

Есть путешественники во времени, а я путешественник по социальным классам. Однажды утром я проснулся в общаге у своего хорошего друга: он затянул песню под гитару, пока я готовил нам доширак, а потом он мне туда порезал сосисочку. Я поел и начал собираться в аэропорт. Уже вечером я сидел в дорогом ресторане в Сочи, рядом со мной была моя крестная Рената Литвинова, какие‑то ее друзья. Они обсуждали проблемы театра, называли неизвестные мне фамилии и какие‑то бренды. Я ел дорогое блюдо, название которого даже в душе не *** [не знаю]. Рядом лежали дополнительные приборы, назначение которых мне неизвестно. Это, конечно, было очень вкусно, но не так вкусно, как сосиски в общаге.

Я не испытываю никакого желания демонстрировать свое социальное положение — носить бренды, использовать дорогую косметику. Существую, как и другие двадцатилетние, потому что не всегда понимаю, что в моих руках такие ресурсы. Довольно много трачу на благотворительность и очень люблю счастливое выражение лиц у других живых существ — дарю подарки друзьям.

Если бы я родился в регионе, а не в Москве, и в другой семье, то осознание небинарности произошло бы у меня в более позднем возрасте, но оно так или иначе произошло бы — от этого ощущения никуда не скроешься. Ты можешь попытаться его подавить, жить вне его рамок, но ты все равно понимаешь: с тобой что‑то не так. Поэтому мои причуды никуда бы не делись, будь я богатым или бедным.

Я большой патриот — осознал это недавно. Когда жил в Британии и в Штатах, скучал по депрессивному виду многоэтажек и по соснам Валдая. И лично мне никогда не будет близко отношение к жизни, которое есть у многих подростков на Западе — а именно изначальное уважение базовых гражданских прав, потому что они даны им с самого рождения, а здесь их надо заслуживать. И вот без этой борьбы, без агрессивного взгляда в метро на мой радужный хаер мне очень сложно представить свою жизнь. Я мазохист в душе и мазохист по жизни.

Мне не хочется переезжать, потому что лично для меня это было бы актом трусости. Да, я бы уехал на время — получить дополнительное образование. Но даже не надейтесь, что я свалю.

Материал подготовлен социальным проектом «Гласная», который направлен на преодоление гендерных стереотипов в современном российском обществе. Подпишитесь на проект в инстаграме и фейсбуке, чтобы узнать больше историй.