Я знаю, что мой знакомый или моя знакомая ведет себя как абьюзер. Как мне поступать?
Елена Болюбах: Человеку, который совершает насилие, не всегда очевидно, что он его совершает. Для многих это тонкая грань — если речь идет еще не о физическом насилии, а, предположим, о психологическом насилии или сталкинге в любых проявлениях. У нас все-таки очень насильственная культура, и человеку, воспитанному в ней, трудно распознать свое насилие. Поэтому здорово, когда кто‑то из знакомых, близких, друзей говорит: «Знаешь, мне кажется, то, как ты себя ведешь, это не окей».
Достучаться до человека, который совершает насилие, имеют шанс как правило только люди близкого круга. Человеку, в отношении кого насилие применяют, трудно что‑то возразить, особенно, если в близком кругу не звучит никакой критики в отношении насильственных действий. Именно поэтому, взгляд со стороны действительно может быть очень эффективным. Поэтому если вы вдруг заметили, что кто‑то из ваших близких, или знакомых, или друзей совершает абьюз, самая эффективная стратегия — сказать им об этом. Но самое важное — не просто говорить: «Фу, ты абьюзер», — а предложить выход, допустим, порекомендовать обратиться в организацию, которая работает с мужчинами, да и женщинами, применяющими насилие (допустим, в «Альтернативу насилию»).
А если человек не хочет это обсуждать, уходит от разговора?
Елена Болюбах: Важно то, чтобы вы все равно озвучили свою позицию, деанонимизировали факт насилия, вы сказали: «Я вижу». Я повторю, очень важно оставлять возможность человеку, оставлять дверь открытой. Если насилие не жесткое, если вы его заметили на ранних этапах у близкого человека, предложите об этом поговорить, поддержите его запрос к психологу. Даже если сейчас человек вас «не слышит», в какой‑то момент это сработает.
Я замечаю за собой абьюзивные наклонности. Что можно сделать?
Елена Болюбах: В первую очередь отрефлексировать, то есть понять, зафиксировать себя на том, что да, действительно, это происходит. Осознание — это уже огромная часть работы.
В Санкт-Петербурге и на федеральном округе есть организации, которые работают с коррекцией поведения людей, которые совершают насилие. И это действительно часто встречающаяся проблема. Специалисты есть, они подготовлены. Поэтому, мне кажется, самое важное — признать свое поведение и не бояться обращаться за помощью.
Амина Назаралиева: Для начала понять, что это за наклонности, какое это насилие — психологическое, физическое, сексуализированное. Вы можете почитать литературу, например, на сайтах правозащитных организаций или кризисных центров для женщин или мужчин. Если вы обнаружили, что насилие реально есть, то я бы рекомендовала обратиться к специалистам, психологам, которые бы занимались этой проблемой.
Как обычно это происходит? Люди сначала идут к психотерапевту, и он их направляет в кризисный центр, или наоборот?
Елена Болюбах: По-разному. Мы много лет партнеримся с проектом «Альтернатива насилию», к ним идут сразу. Не у всех психотерапевтов есть такой уровень экспертизы, не каждый врач заточен на то, чтобы распознать в человеке абьюзера. Пациент может придти в личную терапию с совершенно другими запросами и не рассказывать, что он как‑то токсит в отношениях.
В средствах массовой информации, вообще в информационном поле важно говорить о том, что если ты совершаешь насилие, всегда есть шанс остановиться, подумать и изменить свое поведение. Я ни в коем случае не хочу говорить, что все, кто прошли коррекцию абьюзивного поведения, изменились, но мне кажется, что это большой шаг по направлению к тому, чтобы больше не совершить насилия.
Женщина может быть абьюзером? Насколько вообще важен гендерный фактор в абьюзе?
Амина Назаралиева: Конечно, насилие в отношениях совершают не только мужчины. И обычно, если брать отношения, в которых много насилия, то нередко это насилие в обе стороны. Но мы, как правило, говорим о насилии, которое совершают мужчины, потому что они крупнее, у них больше власти, а также потому что насилие, которое совершают мужчины, часто заканчивается серьезными последствиями — травмами, убийствами.
Отдельно женщины часто являются авторами насилия в отношении своих детей. Обычно абьюзер тот, кто сильнее, тот, у кого есть власть.
Я стал свидетелем насилия в чужих отношениях, стоит ли указать пострадавшему, что это абьюз?
Елена Болюбах: Очень важно говорить, спрашивать: «Нужна тебе моя помощь?» Называть вещи своими именами возможно, но тут важно, чтобы вас готовы были услышать. Если вы стали свидетелем насилия на ранних этапах, можно предложить почитать литературу по теме, проинформировать, дать контакты кризисных служб, центров. Самое важное — оценить свои ресурсы: когда вы пытаетесь помочь кому‑то в ситуации насилия, важно помнить о границах своих и человека в ситуации насилия. Не уходить в спасательство, потому что это может вызвать отторжение.
Но это все, опять же, если вы не свидетели жесткого насилия, когда нужно вызывать полицию и скорую помощь.
Я знаю о том, что произошло насилие, но тот, кто от него пострадал, не готов выносить информацию в публичное поле. Стоит ли делать это за него?
Елена Болюбах: К сожалению, если мы посмотрим всю практику, то все-таки заявлять о том, что какой‑то человек совершает абьюз, должны те, кто пострадал от его действий. Вмешательство третьего лица в этой ситуации выглядит некорректно по отношению ко всем сторонам.
Меня обвиняют в абьюзе, который я совершал, — как себя вести?
Амина Назаралиева: Нужно разобраться, какое конкретно поведение причинило ущерб другому человеку. А после подумать о том, как этот ущерб восполнить. Ни в коем случае не обвинять пострадавшую сторону. Лучшее — это извиниться и признать, что вы совершали, что это было недопустимо и что вы готовы понести наказание и ответственность. Начать очень уважительно и чутко обсуждать то, как вы можете исправить или компенсировать ущерб. Кому‑то будет достаточно признания того, что это было неправильно, ужасно. Кому‑то достаточно публичных извинений. А кому‑то, возможно, потребуется компенсация расходов на психологическую или психиатрическую помощь.
Меня обвиняют в абьюзе, в котором я не уверен. К примеру, в психологическом насилии, которое трудно отследить, особенно в прошлом. Как себя грамотно повести?
Елена Болюбах: Если вам кажется, что вы могли совершить абьюз, то, вероятней всего, вам не кажется. В первую очередь важно извиниться перед человеком. Мы практически не встречали за всю практику работы кризисного центра ситуции, когда давний обидчик просил прощения и это вызвало бы какое‑то неприятное чувство. Наши клиентки, наоборот, очень многие ждут, что человек, совершавший насилие, это осознает. Это институт восстановления репутации прежде всего для обидчика, а для пострадавшей закрывается сама ситуация.
Сейчас мы живем очень информационно открыто, можно как раз написать: «Извини, я тогда вел/вела себя некорректно, недостойно. Сейчас свое поведение я оцениваю как очень напоминающее сталкинг». Предположим? А в ответ вам придет: «Да нет, нормально все было, окей». Или, наоборот, вам скажут: «Да, хорошо, что ты понял». Все, вы закрыли эту ветку. Может быть, конечно, и другая ветка — гнев, раздражение. Человек имеет полное право злиться, если когда‑то в отношении него совершали некорректные действия, злость — тоже хорошая реакция.
Важно сделать условную сноску для себя, что вас не обязаны прощать. Это вы должны извиниться. И не надо догонять человека и просить индульгенцию.
Моего знакомого/знакомую обвиняют в абьюзе, но он/она обвинения отрицает. Мне хочется заступиться, как быть?
Елена Болюбах: К сожалению, хороший человек может быть абьюзером, совершать харассмент, быть токсичым в отношениях и при этом оставаться, условно, хорошим другом.
Амина Назаралиева: Сложный вопрос. Если человеку больно, страшно, он зол, он считает, что на него клевещут, а вы хотите его поддержать, то можно валидировать его чувства. Например, сказать, что вы понимаете, что любой на его месте чувствовал бы себя плохо. Вы не даете оценок, вы никого не обвиняете, но вы как друг поддерживаете чувства.
Это очень распространенная проблема. Друг, публичная личность, уважаемый деятель науки могут совершить насилие. Насилие совершают обычные люди, и часто этот обычный человек может быть вашим другом. Поэтому если вы не были свидетелем ситуации, то не можете точно знать, что происходило.
Меня обвиняют в абьюзе, который я точно не совершал. Как себя правильно повести?
Елена Болюбах: Уверена, что некоторые люди и правда стоят на том, что не совершали никакого харассмента, они так жили, условно, пятьдесят лет, и только сейчас то, что раньше всем было окей, стало называться харассментом.
Откуда термин взялся «новая этика»? Конечно, это старая этика. Никогда никого нельзя было, пользуясь служебным положением, зажимать в углу. Но раньше на это смотрели несколько иначе.
Тем не менее если вас обвиняют, но вы понимаете, что в ваших действиях не было ничего неэтичного, в таком случае вы можете тоже открыто описать свое видение ситуации, рассказывать, что вы чувствуете. И, опять же, извиниться, сказать, что мне это виделось вот так, но если другому человеку это причиняло дискомфорт, страдания, тревогу, беспокойство, то я приношу извинения. Не стоит уходить в глухую оборону.
Амина Назаралиева: Я бы проверила факты. Возможно, человек думает, что он не совершал насилие, потому что он не берет ответственность, преуменьшает свой вклад или забыл о каких‑то эпизодах. Я бы предлагала реагировать конструктивно и попросить описать, какое конкретно поведение и когда переживалось как абьюз.
Если у двоих нет согласия, что это было насилие, то разумно выразить сочувствие, сказать, что вам жаль, что вам ситуация виделась иначе и вы точно не хотели обидеть или сделать больно. А также узнать, что вы можете сделать, чтобы пострадавшему стало легче.
Я узнаю, что мой нынешний партнер или партнерка — абьюзер в прошлом. Стоит ли мне что‑то с этим делать?
Елена Болюбах: Во-первых, позаботиться о себе, о своей психологической безопасности. Во-вторых, говорить с партнером. Спрашивать, как это было, правда ли то, что говорят, смотреть на его видение этой истории. Такая информация может быть как гром среди ясного неба даже в здоровых отношениях. Можно даже обратиться к кризисному психологу.
Как в этой ситуации вести себя бывшему абьюзеру?
Елена Болюбах: Это тест на отношения и проверка, наблюдение за человеком, за тем, как он реагирует. Если человек делает действительно такую хорошую репутационную практику, предположим, пишет пост, где признает, извиняется и включается в процесс, то это хорошо. Еще человек может подписаться на регулярные платежи для какого‑то кризисного центра. Это говорит о том, что помимо раскаяния есть еще и желание поддержать женские организации или, наоборот, организацию, которая работает с обидчиками. Так работает институт восстановления репутации.
Стоит ли поддерживать того, кого обвиняют? И как?
Елена Болюбах: Чем дальше дистанция, тем всем безопаснее. Человек, совершающий или совершивший насилие, предположим, все осознал, пошел к специалисту. Окей. Но на какое‑то время, пока идет терапия, нужно, условно, закрывать человека на некий карантин. Поддержка не должна быть чересчур деятельной, чтобы она не превратилась в барно-кухонные посиделки из разряда «Как тяжело стало житься нам, мужчинам».
Где границы дружественного флирта на работе или учебе?
Амина Назаралиева: Харассмент это нежелательное внимание. Если флирт — дружеский или больше, чем дружеский, — он желательный, он приятен, то это не харассмент. Это нормальные отношения, которые, как правило, не запрещены на работе, кроме ряда компаний. А вот что запрещено, так это харассмент — нежелательное внимание и, если смотреть шире, дискриминация на фоне гендера, расы и так далее.
Екатерина Тягай: Границы всегда бывают двух видов — внутренние, по которым вы точно субъективно чувствуете, что кто‑то нарушает рамки допустимого лично для вас, и внешние — официальные правила