Студент-неформал в 13 лет, опекун-абьюзер в 15 и рок-музыкант среднего возраста в 17. Авторка «Афиши Daily» Милана Логунова вспомнила сексуальных партнеров, которые были у нее в подростковом возрасте, и встретилась с ними, чтобы поговорить о возрасте согласия и причинах, по которым взрослые мужчины встречаются с малолетками.

Мне 13 лет, я пока не очень понимаю, где именно располагается влагалище, а о существовании клитора не догадываюсь вовсе. В свои 13 я хочу только одного — не чувствовать себя одинокой. Я стою за детской поликлиникой в компании вологодских неформалов, студентов и старшеклассников, с которыми познакомилась сегодня. Мой телефон на беззвучке — никто не знает, куда я пошла и что со мной.

Мы выпиваем, на меня смотрит негласный лидер компании. Он старше меня на шесть лет. У него рыжие волосы, он одет в косуху и потертые джинсы, а в руке держит полупустой «Блейзер» (дешевый алкогольный напиток, популярный среди подростков. — Прим. ред.). Кажется, Антон умен — и мне стоит постараться, чтобы его впечатлить. Он замечает мой взгляд, подходит и предлагает сходить за еще одной бутылкой. Не дожидаясь ответа, Антон берет меня за руку и уводит совсем не в направлении магазина. Этой ночью мама позвонит в полицию, потому что ее маленькая дочка так и не вернулась домой.

Эта сцена прокручивается в голове, пока меня осматривает гинекологиня. Сейчас мне 22 года, я успешная журналистка. Но на секунду, как тогда, в седьмом классе, я испытываю дежавю. Мне становится страшно: «А вдруг врач сейчас узнает, что я не девственница? А вдруг она позвонит в мою школу и меня выгонят?» Женщина в белом милая. Она просит меня одеться, подбадривает улыбкой и спрашивает, не беспокоит ли меня еще что‑нибудь.

Со времен школьных осмотров это мой первый поход к гинекологу — раньше они пугали меня до мурашек. Но сейчас я окончила университет, устроилась на работу. Впервые у меня появились свободные деньги, и я решила, что пора уже становиться ответственной — записалась к платному врачу с проверкой на все инфекции. 

Мне хочется продолжить разговор с женщиной. Сев перед ней на стул, произношу: 

— Наверное… У меня проблемы с чувствительностью. Мне кажется, я ничего не чувствую с мужчинами. Я прошу их быть жестче, но это не помогает. 

Зачем я это сказала? Теперь она отправит меня к психиатру.

Когда мне было 15 лет, мой двухметровый парень, которому было 20, установил на мой телефон приложение для слежки. Он знал, где я нахожусь и что я делаю, а я должна была отчитываться перед ним. Если я этого не делала, он сам находил информацию о моих друзьях, залезая в мои соцсети, а потом звонил им и в грубой форме просил больше со мной не общаться. Каждый раз, когда я поступала как‑то «неправильно», он прощал меня лишь с условием, что я сделаю ему минет или соглашусь на анальный секс.

Гинекологиня не звонит никакому психиатру. Вместо этого она открывает шкафчик и протягивает буклет о секс-игрушках. 

— Знаете, чувствительность можно восстановить, — говорит она. — Иногда в этом помогают игрушки или смазки. Скажите, а когда у вас был первый секс? Просто если это было не так давно…

— Я занимаюсь сексом с тринадцати, — перебиваю я. 

Короткое замыкание. Этого я и боялась. 

— Вообще, это все неважно, — прерываю тяжелую тишину. — Спасибо за вашу работу.

Я хочу уйти, но женщина меня останавливает: 

— Это вы меня простите, — говорит она. — Но если вдруг с вами могли произойти какие‑то события… я имею в виду, которые подвергли вас стрессу, то иногда это может проявиться на физическом уровне. Это называется психогенной фригидностью, бывает довольно часто… Может, у вас были такие события?

Когда мне было 17 лет, я стала встречаться с мужчиной, которому стукнуло 35. Он никогда не целовал меня, потому что считал это банальностью. Зато во время секса он разворачивал меня спиной к себе и говорил на ухо, как будет ***** [трахать] меня прямо на сцене, когда станет наконец рок-звездой. Он хотел, чтобы мы сделали это на публике. Он считал, что рассказывать о себе — это сексуально, а я любила его слушать, потому что хоть и не умела играть на гитаре, но тоже хотела стать рок-звездой. Однажды во время секса он плюнул в мой открытый рот, а потом сказал: «Я не осуждаю тебя. Это нормально, что тебе нравится такое».

— Нет, ничего страшного не было, — отвечаю гинекологине.

Я очень хочу уйти. Мы прощаемся.

При психогенной фригидности человек не может получить сексуальное удовлетворение из‑за психотравм, стресса или общего эмоционального состояния. Из‑за такой особенности во время секса может возникать ощущение, будто происходит что‑то неправильное или что‑то идет не так, как должно.

Об этом я читаю в интернете, когда еду домой от врача. Я никогда не думала, что у меня есть травма. Максимум — я совершила глупость, будучи подростком. Ну, может быть, пару раз. Мой первый секс произошел с мужчиной существенно старше меня, а после него последовали второй и третий.

Оказалось, взрослые мальчики очень любят встречаться с маленькими девочками, а мне все это до боли нравилось, потому что я считала себя крутой.

А теперь, вернувшись от гинекологини, я смотрю в потолок и понимаю: дикое прошлое все-таки режет лезвием настоящее. В моей жизни так и не случилось отношений, которыми я была бы довольна. Я все еще не знаю, как выстраивать романтику наравне, и в каждом партнере ищу доминанта, который бы — как и тогда — просто делал со мной то, что считает нужным. 

Наверное, мне надо лечиться, но прямо сейчас я не готова идти к психотерапевту. Во-первых, я не могу оплатить длительный курс. Во-вторых, моя мама тоже психотерапевт (вот ирония), и она надавала мне достаточно советов, а к чему-то суперхорошему это не привело. Я чувствую, что хочу попробовать сама разобраться в том, что произошло. С подростковых времен осталось много вопросов. Чего эти парни хотели, заводя отношения с подростком? Было ли это насилием? Хотела ли я всего этого, или меня обвели вокруг пальца?

В конце концов мне интересно, что с этими парнями произошло. На все эти вопросы я смогу ответить только из личной, а не воображаемой встречи, поэтому решаю найти тех мужчин — спустя девять, семь и шесть лет.

Глава первая. Девственность, маленький город и закон

Секс в небольшом городке не табу, но вещь, о которой не говорят. Максимум, позволенный в школе, — бегло прочитанная в восьмом классе «Бедная Лиза». Но я учусь в седьмом, с Карамзиным познакомиться не успела, так что бояться нечего: мне пока не успели сообщить, что интим для девочки — это плохо, а заинтересованы в нем только мальчики.

Все, что я чувствую в этот вечер, — мне одиноко и я хочу завести друзей, по возможности каких‑нибудь крутых. Натыкаюсь на сообщество «Любители аниме города Вологды» — почему нет? Вступаю. Сегодня у них будет встреча. На фотографиях — групповые фотографии девушек и парней в кошачьих ушках и кожаных куртках с цепями, в берцах. Мне нравится сочетание, люди кажутся дружелюбными. Я иду.

В центральном парке уже собралась толпа — большинство вроде как студенты, чуть старше, чем я предполагала. Ко мне относятся приветливо, без допросов с пристрастием. О японских мультиках мы, конечно, не беседуем. Вместо этого ровно в десять минут восьмого кто‑то в компании объявляет, что пора выдвигаться за выпивкой. 

Мы сидим во дворах. Темнеет. Мне задают пару вопросов, чтобы поддержать разговор. Один из них — сколько мне лет. Я не хочу признаваться, что мне 13, неловко отшучиваюсь — «уже можно». Я где‑то слышала эту фразу, но что именно она значит, пока не понимаю. 

Через пару часов мы идем с Антоном к нему домой. Чувствую себя как под гипнозом: конечно, он предсказывает мои действия на десять шагов вперед и отбивает любое мое слово парой сотен других. Потом я узнаю, что он любит секс-коуча Алекса Лесли. Мне нравится его внимание, я впервые ощущаю себя сексуальной девушкой. Поэтому, когда вижу миллион не принятых звонков от мамы, выключаю телефон.

Мы идем в тишине. По дороге он пытается завести разговор. Например, спрашивает, что я сейчас читаю. «Тарас Бульба», — отвечаю я. Это произведение значится в школьной программе седьмого класса. Он этого не знает и переводит тему. 

Ободранные обои, запах сигарет и облезлый кот. Я мельком заглядываю в туалет — сантехника покрыта желтой эмалью, она очень старая. Заходим в комнату: стол с грудой тетрадей и пыльный примитивный компьютер, уже разложенное деревянное кресло, полупустой шкаф, диван. На потолке — лампочка без абажура, на полу — протертый линолеум. По тетрадям я узнаю, что Антон учится на втором курсе института, направление «Менеджмент». Я понимаю, что ему 19 лет, он кажется мне очень взрослым, и я рада, что побывала в квартире такого независимого парня, как он. 

Садимся на диван. Он хватает меня за шею и целует — это мой первый поцелуй. Потом Антон лезет ко мне в трусы. Я хватаю его руку и пытаюсь остановить, но он настойчив.

Так продолжается минут десять или пятнадцать: его рука ерзает внутри меня, я вроде бы удерживаю ее, но толком не могу ничего сделать. От меня теперь ничего не зависит, поэтому я пытаюсь расслабиться. Стыдно, что я ломаюсь, — не ожидала такой реакции от себя. От этого еще страшнее.

Неожиданно Антон берет меня на руки, поднимает и бросает на разложенное кресло. Он быстрым движением стягивает с меня джинсы одновременно с трусами, бросает их на пол и входит, ничего не спрашивая и не используя никакой защиты. Только спустя несколько лет я узнаю, что это девушка якобы должна просить парня использовать презерватив — у них самих ведь каждый раз, совершенно случайно, все вылетает из головы. Зато о том, что смазки недостаточно, мой мужчина почему‑то догадывается, поэтому выходит и тычет мне в лицо своим пенисом с негласной просьбой его облизать. Не могу ничего сказать — тишина в комнате будто засасывает, ее невозможно прервать. Мне больно и неприятно, но я терплю, а потом пропадают все чувства. Наверное, так и должно быть? 

Когда все заканчивается, он засыпает с храпом на правом боку, а я перехожу на диван — в кресле мы оба не помещаемся. Я думаю о том, что произошло. Эти размышления приводят к тому, что я ищу на полу свои вещи, одеваюсь и ухожу. 

Возвращаюсь домой под утро. Понимаю, как выглядит смерть — у нее лицо моей мамы. Она ничего не говорит, лишь безэмоционально наблюдает, как я прохожу в свою комнату. Наутро я узнаю, что она где‑то нашла телефон Антона и уже позвонила ему. Но сейчас кровать расправлена, и я стараюсь уснуть, хотя вместо этого беззвучно плачу — мне кажется, что мой первый роман получился каким‑то скомканным. 

Юридическая ответственность

Согласно статье 134 УК РФ, возраст согласия в России наступает с 16 лет. С этого возраста человек может принимать решения о том, заниматься ли ему сексом. Закон не запрещает заниматься сексом со сверстниками, не достигшими совершеннолетия.

Перед экспериментом я пишу юристу Денису Костину, он ведет блог в инстаграме и отвечает на житейские вопросы аудитории. Первое, что меня интересует, может ли понести ответственность мужчина, если девушка намеренно скрыла возраст или они оба были пьяны. «Даже если ты не знал и не догадывался, что партнеру нет 16 лет, то уголовная ответственность все равно наступит, если тебе больше 18, — говорит Денис. — Опьянение является всегда отягчающим обстоятельством, а если потерпевшая была пьяна, то это можно квалифицировать как изнасилование в случае, если она не контролировала свои действия. И не имеет значения, он ее споил или это было до встречи». 

Я также узнаю от юриста, что родители не несут ответственности за то, что у несовершеннолетних детей был секс или с ними происходили «развратные действия». Максимум, что может случиться, — их привлекут по статье  5.35 КоАП РФ о неисполнении родительских обязанностей, но их вину в произошедшем еще придется доказать. Максимальная ответственность — пятьсот рублей штрафа. Так что в большинстве случаев вина будет только на парне. «Спрашивайте паспорт, — говорит юрист. — Это лучший выход из ситуации. Любые оправдания после случившегося не помогут, подросток, с точки зрения закона, не может быть виновен». 

«Это твои личные половые трудности»

Антон согласился на встречу без лишних вопросов: ответил приветливо, будто мы старые приятели, что живут по соседству, но давненько не могли увидеться из‑за дел. Мы встречаемся у него дома, когда я приезжаю в родную Вологду. Пятиэтажки, кривой тротуар, советские спортплощадки во дворе — кажется, здесь ничего не изменилось. Перемен немного и в квартире. Посередине комнаты стоит шест для стриптиза, а кресло заменила большая двуспальная кровать. Вместо кота теперь ходит собака. Обои все те же, ванна та же, с ржавчиной, на советской газовой плите варятся пельмени, а под потолком торчит лампочка без абажура. Антон рассказывает, что теперь он успешный тамада на свадьбах, и намекает, что мое торжество тоже сумеет организовать. Сам он был счастлив в браке, но все же развелся.

— Так что ты хотела, Лана? Очень рад тебя видеть, кстати, — говорит он, пока наливает мне чай с конфеткой. 

— Прости, что так бесцеремонно, но не испытываешь ли ты вину за то, что тогда между нами произошло?

Он теряется. Гадает, что я имею в виду. 

— Наверное, мы расстались не очень хорошо, — отвечает он. — И мне жаль, что все так вышло, — я был гулящим парнем и доставил дискомфорт многим девушкам. Дурак. Что я могу еще сказать?

Наша история не закончилась на одной встрече. Я выросла в обеспеченной благополучной семье, где папа с утра до вечера занимался бизнесом, а мама не отказывала мне ни в чем. Даже после той ночи она не закатила скандал. Она поступила куда ужаснее — позвонила Антону. Чтобы найти его телефон, мама нашла в газете номер компьютерного мастера и попросила его войти в мой ноутбук и узнать, что я делала в интернете в последние часы. Наутро, когда я уже была дома, она сообщила Антону, сколько мне лет, и велела больше ко мне не приближаться. Тогда мне казалось, что она ломает мои первые серьезные отношения. И я в отместку сама написала Антону. Мы договорились о встрече. Я обещала ему, что ничего и никому не скажу. Мы продолжили видеться и заниматься сексом, хотя он больше не позволял мне оставаться на ночь — будто бы это была единственная претензия к нему. Я знала, что у него есть другие девушки, но все же на что‑то надеялась. Он сам расстался со мной через полгода: выговорил что‑то невнятное, вроде бы, что у нас нет будущего.

— Я не понимаю, почему ты вообще согласился на эти отношения.

— Наверное, хотел побольше секса. Других причин вроде не было. Я могу что‑нибудь для тебя сделать? — говорит он с лицом «порядочный человек». На что я вообще надеялась? Теперь чувствую себя ничтожеством от того, что я даже не была для него особенной. 

Я готовила для него речь. Я хотела сказать ему, что любила его и, может быть, все еще люблю. Мне очень хотелось знать, что это было взаимно — ведь я так старалась, чтобы остаться с ним. Для подростков первый секс сродни инициации, когда ты вдруг перебираешься из мира детей в мир взрослых. После этого было уже невозможно встречаться с одноклассниками — тем более что новости о моем легкомыслии пронеслись по школе, стоило мне только рассказать обо всем подруге. На время я перестала общаться с кем‑либо, чтобы избежать лишних вопросов, — меня волновал лишь Антон. Все это я хочу рассказать ему, но не решаюсь. Вместо этого закапываю себя еще глубже:

— То есть тебе жаль, — уточняю я, — что ты был моим первым парнем?

— А, ты об этом… — он меняется в лице, наконец вспомнив важную деталь. — Ну конечно, нет. Твоя девственность — это твои личные половые трудности. Только девушка должна отвечать за то, каким будет ее первый раз. Поэтому здесь я как раз ни при чем.

— Но мне же не было шестнадцати, — неожиданно привожу аргумент, который сама ненавижу. Не люблю признавать себя маленькой.

— Я тебя силком не тянул. Ты имела право уйти, — говорит он. 

Я знаю, что ему жаль. Но также знаю, почему он не может приободрить меня — для него это все случайность. В его мире дикой природы все произошло само собой, инстинктивно. К концу разговора он становится нежен: сообщает, что испытывает ко мне самые хорошие чувства; спрашивает, в порядке ли я. Зачем‑то начинаю его успокаивать: мол, это было давно, не парься. Наверное, это отголоски моей привязанности. Или гордости.

Уходя от Антона, я чувствую, что больше ничего к нему не испытываю. Мне становится все равно. Эта встреча действует на меня как рассол после веселой ночи: вроде бы отрезвляешься и понимаешь, что вечеринка была неудачной, но на время голова перестает болеть, и ты утешаешь себя, что в будущем будешь умнее. 

Глава вторая. Хронофилия, власть и слежка

Мне 15 лет, и в моей гимназии только что закончился первый урок. Смотрю в экран телефона и вижу кучу пропущенных звонков от Никиты. Мы встречаемся почти год, это мои первые серьезные отношения. Обычно он звонит, только если хочет увидеться. Я иду в школьный туалет, чтобы поговорить. Из телефона доносится: 

— Ты что творишь, сука? — орет Никита.

— Эм… Что‑то не так? — пытаюсь прояснить ситуацию. 

Никите 21 год, и к моей школе он не имеет никакого отношения. Причины своего гнева он не называет. Говорит, я сама должна догадаться. Но у меня не выходит играть в эту игру, тем более что раздается звонок, и мне пора идти в класс. 

— Если ты куда и пойдешь, то только домой, причем немедленно, — диктует он. — Ты должна переодеться. Меня не устраивает твоя короткая юбка. 

— Стоп. Откуда ты знаешь, что на мне надето?

— У меня есть знакомый из твоей школы, он докладывает мне все. 

Меня пугает мысль, что кто‑то — может быть, мой одноклассник, — следит за мной, но не удивляет. Это было в стиле Никиты. Переодеваться я не иду. Он демонстративно бросает трубку.

С первой же недели отношений Никита чуть ли не поселился у меня дома. Сначала мы просто гуляли, но когда Никита решил, что займет лидирующую позицию, то заявил: он идет знакомиться с моими родителями. Такое поведение не могло не понравиться моей маме, которую пугало, что я могу пропасть на ночь с парнем. Папы в дневное и вечернее время дома никогда не было, поэтому мой новый опекун просто обменялся контактами с матерью — и сделка по передаче дочери состоялась. Мама кормила его обедом или ужином, а он за это прикручивал полочки или занимался еще какой‑то бытовой ерундой. Ситуация настолько вышла из‑под моего контроля, что фраза мамы «следи за ней» приобрела слишком буквальный характер. 

Первым делом Никита потребовал предоставить все мои пароли от социальных сетей. Я сопротивлялась, но поскольку он мог демонстративно уйти на пару суток и не подходить к телефону, сдалась. Потом на моем телефоне появилось приложение, которое отслеживало геопозицию. Я должна была оговаривать заранее, куда собираюсь идти, и когда я этого не делала, возникал скандал. Последним штрихом стали друзья. В один день моя подруга перестала брать трубку и отвечать на сообщения. Я не понимала, почему. Прошло несколько месяцев, прежде чем я встретила ее случайно на улице и добилась ответа. Она с обидой сказала, что Никита позвонил ей, нагрубил и просил больше никогда мне не отвечать и «вообще потеряться». «Зачем ты это сделал?» — спросила я его, когда он сидел за моим компьютером и играл в игры (кстати, родители пускали его домой, даже когда меня не было). «Не нужна тебе подруга, которая вот так просто прервала общение, — ответил Никита. — Кроме того, она не из твоей среды, а тебе еще ГИА сдавать надо». 

Когда ты встречаешься с взрослым парнем, он не спрашивает твоего мнения. Такое уж у детей место — не очень далекое от положения котов или собак. Но мне это нравилось: казалось, Никита оберегает меня, и так должны вести себя все мужчины. Меня беспокоило только одно: он знает обо мне все, а я его друзей даже в глаза не видела. В пивные, где они встречались, Никита меня с собой не брал — «маленькая еще». Где он работал, я тоже не догадывалась, а расспросы не помогали. Все, что мне было позволено знать, — раз в месяц он ездил в командировки в Петербург. Что это за командировки, я поняла сама, когда девушка из параллельного класса сказала: «Привет! Слушай, а можешь дать телефон Никиты? Он должен мне сегодня товар передать». Я подумала, что он, вероятно, продает траву. Хотя я точно не знаю до сих пор: он, как всегда, ушел от ответа, отмахнувшись, что это не мое дело.

А на любое мое возмущение он выдавал коронную фразу: «Ты ведешь себя неадекватно».

Мы расстались спустя год знакомства, к концу весны. Я стала интенсивно готовиться к экзаменам за девятый класс, торчала у репетиторов — и в конце концов махнула рукой на все наши ссоры и разборы полетов. Возможно, Никита почувствовал себя ненужным, и однажды по телефону сказал, что у него есть беременная невеста. Он сообщил, что последние пару месяцев встречался с другой девушкой в тайне, а я этого даже «не заметила». Я проплакала пару суток, но мама принесла с работы антидепрессанты, и я все-таки успокоилась — внезапно я вдруг поняла, как приятно ни перед кем не отчитываться. 

Перверсии и насилие

Влечение к нетипичным возрастным группам называется хронофилией. У нее существует множество разновидностей, в их числе — педофилия, гебефилия (тяга к подросткам на ранних этапах полового развития), геронтофилия (влечение к пожилым) и другие. Каждая из этих перверсий имеет свои особенности. 

Когда я читаю о видах хронофилии, узнаю наши отношения с Никитой: мне кажется, его интересовал не столько секс со мной, сколько ощущение власти и опекунства. Но в 15 лет я этого не осознавала — мне казалось, все нормально. Чтобы проверить себя, я захожу на сайт центра «Насилию.нет» и нахожу чеклист. В нем сказано, что домашним насилием можно считать следующие действия партнера:

пытается изолировать вас от встреч с подругами или родственниками, старается контролировать ваши контакты, утверждая, что они являются источником проблем в семье;

патологически ревнив и в этом находит оправдание своего контролирующего поведения;

постоянно просит или заставляет вас делать то, что вам не нравится; ставит свое мнение выше вашего, обвиняет вас в глупости или неадекватности;

подвержен резкой смене эмоционального состояния, сопровождающейся вспышками раздражительности.

В списке есть еще несколько пунктов. Все они выглядят знакомыми, и перед встречей я чувствую себя подавленной.

«Парень отыгрывает свои родительские инстинкты»

Хочется завершить эксперимент. Никита снова заставляет чувствовать себя дурой. Он вежлив, «с удовольствием со мной встретится», отправляет эмодзи в виде сердец, но переносит встречу уже шестой раз. Никита сам назначает время, но в день встречи не берет трубку, а после пишет, что «не вышло». Я злюсь и решаю, что это последняя капля. Отправляю: «Зачем ты надо мной издеваешься?» В ответ он скидывает адрес бара и пишет: «Если через полчаса не придешь, уйду».

Наконец мы встречаемся. Кажется, он нисколько не изменился: его лицо такое же хмурое, заостренное — раньше меня это привлекало. Он до сих пор живет в Вологде, но катается в Петербург «по делам».

— Итак, очень внимательно слушаю. Чего ты хочешь? — улыбается Никита, попивая кофе.

 — Я хочу знать, никакой девушки и ребенка не было? 

— Не было.

Когда Никита в очередной раз не отвечал на сообщения, я написала его знакомой, которую видела на фотографиях. Рассказала ей, почему хочу с ним увидеться. Девушка посочувствовала и сказала, что у Никиты не было невесты — по крайней мере о его женитьбе или других постоянных отношениях никто не слышал. Тем более обо мне. 

— Почему ты соврал мне? Я переживала.

— Потому что я знал: скоро ты уедешь в другой город учиться. Решил, что будет лучше, если мы расстанемся быстро, без разговоров.

Я стараюсь выглядеть уверенной в себе, но на фоне его спокойствия начинаю сомневаться и мямлю, что отношения не должны строиться на обмане. В своей учительской манере Никита отвечает, что отношения между подростком и взрослым парнем не могут выглядеть иначе: ведь родители всегда что‑то утаивают от детей им во благо — и я должна это понимать. 

— Откуда ты сам знаешь? Ты ведь не отец.

— Теперь отец. 

Недавно у Никиты появилась дочка, ей почти годик. Сначала я сомневаюсь в его словах, но он показывает фото. Девочка живет в Петербурге с матерью, он навещает их раз или два в месяц. Никита встречался с этой женщиной два года, но когда та «залетела», они расстались, решив, что «семья из них не получится».  

— Я знаю, что это прозвучит странно, но теперь я понимаю, что тогда испытывал к тебе схожие чувства с теми, какие сейчас испытываю к своей дочке, которую сильно люблю, — говорит Никита. — Если анализировать ситуацию, думаю, когда парень встречается с девушкой существенно младше него, он таким образом отыгрывает свои родительские инстинкты. Мне нравилось ощущение, что я оберегаю тебя и воспитываю. В этом я всегда был абсолютно искренен. Я всегда беспокоился за тебя. Очень сильно. 

— А о своей девушке уже не так беспокоился? — уточняю я. — Она ведь забеременела. 

— Она разберется со своей жизнью как‑нибудь без меня. И это было нашим общим решением, что жить нам лучше раздельно. Так что я никого не бросал, мы все еще часто видимся. 

Никита стал говорить чуть мягче. Кажется, я вспоминаю, почему мне казалось, будто в наших отношениях нет проблем: он словно переключался из режима «тиран» в режим «заботливый родитель». Пока мы разговариваем, я тоже пытаюсь понять, воспринимала ли я его как отца. Наверное, я действительно иногда строила из себя ребенка, пытаясь смягчить его тон: ныла, корчила обиженную гримасу, бросала в него подушки, извинялась за какую‑то ерунду, обещая, «что больше так не буду», просила разрешения остаться у подруги подольше. Мне так нравилось, когда он начинал со мной нежничать, и я думала, что это такая игра. Тем более другие методы его «смягчить» не помогали. 

— Скажи…  А во время секса ты воспринимал меня как ребенка?

Задумался.

— Во время секса мозг отключается, так что нет, — с осторожностью отвечает он. — Я вообще не задумываюсь, сколько там девушке лет. 

Я не нахожу, что на это ответить. Мы молчим, и через тяжелую паузу я задаю последний вопрос, который меня волнует:

— Ты будешь воспитывать дочку, как меня? Проверять соцсети, запрещать общаться с друзьями и все такое?

— Я заранее сказал своей девушке, что в воспитании дочки останусь главным — и это нормально. Так бы сказал любой ответственный мужчина. Я хочу быть хорошим отцом. В период повальной безотцовщины у меня самого не было отца, и знаю, что нет ничего хуже, чем оказаться брошенным.

Глава третья. Секс-образование, полиамория и рок-звезды

Зная об андеграундной культуре лишь понаслышке, я уже считала Пашу крутым музыкантом — он умел внушать людям миф о своем величии. «Вошли в финал конкурса «Окна открой», «через одно рукопожатие дружил с Цоем», «имел лучшую коллекционную гитару в Петербурге» — всю эту информацию никто не проверял, но я ему почему‑то верила. Мы так и познакомились: мой приятель скинул его новый альбом и дал ссылку, где подписаться. А через пару кликов у нас с Пашей завязалась переписка. Он пару раз приезжал в Вологду давать концерты — у него было несколько местных фанатов, но со мной он всегда успевал распить дружескую «Балтику тройку». И вот, когда мне стукнуло 17, а ему 35, он написал: «Скоро буду в Вологде, хочу тебя увидеть». После этого добавил: «Давай трахаться?» Я решила, он так шутит.

Мы виделись 3, 4 и 5 января. Новый год я отмечала у друзей. Родители не задавали вопросов  — они думали, все праздники я буду у подруги.

Я жду Пашу на перроне. Он выходит из поезда и говорит, что приехал только из‑за меня и что я должна быть рядом с ним все время — это даже не обсуждается. Первая остановка — в шиномонтажной мастерской, потом мы едем в гримерку рок-клуба, а под вечер оказываемся в коммунальной квартире на краю города. Он просто ходит по друзьям, выпивает с ними, разговаривает о постпанке, иногда блюет или ссыт прямо на улице. Я чувствую себя прицепом, который взяли, чтобы освежить компанию 30- и 40-летних мужчин. Никто не интересуется, что эта девчонка здесь делает, — Пашу скорее уважают еще больше, а мне иногда дают поесть. 

Мне кажется, Паша романтичен и обходителен. Возможно, это последствия опыта прошлых лет, и обычные человеческие отношения выглядят для меня слишком скучными. Я будто изголодалась по ощущению себя чей‑то девушкой, и мне нравится атмосфера нового интересного мира, где я бы никогда не оказалась без этого мужчины. Он почти не говорит со мной, но может ни с того ни с сего нашептать что‑нибудь на ухо и продолжить беседу с друзьями. 

«Однажды у меня была двенадцатилетняя девочка, — произносит Паша обыденным тоном, будто спрашивает меня, который час. — Ты очень на нее похожа. Особенно запахом». В конце концов мы оказываемся в кладовке с кроватью. «Доверься мне», — говорит он.

Я не чувствую себя вправе отказать ему. Это было бы уже не к месту — я ведь ни разу не оттолкнула его до этого.

Тем более меня уже переполняет грязное чувство униженности, в чем‑то родственное возбуждению. Кажется, я могу поймать кайф от этого — хорошо, что я так и не успеваю прочувствовать эту свою роль до конца. Вскоре Паша уезжает в Питер.

Через несколько месяцев мне исполняется 18 лет. Уже немного познав жестокую реальность, я понимаю, что наши отношения с Пашей закончились там, на перроне, но переписка продолжилась, причем он стал писать еще чаще, чем раньше. Между его строк прочитываются ласка и какое‑то эротическое напряжение. Я думаю: «Может, в этой жизни встречаются хорошие парни?» — и в честь своего дня рождения договариваюсь с подругой из Петербурга, что приеду к ней погостить. Беру билет на ближайшую дату. 

Прихожу в рок-клуб, где Паша работает звукорежиссером. Он сразу берет меня за руку, очень крепко. Мы ни разу не целовались — он ненавидит это. Рядом с ним оказывается девушка — как он сказал, клавишница из его группы. Она все время ходит рядом, но я не обращаю внимания, пока мы с Пашей обнимаемся или шепчемся. Немного выпив, я все-таки не выдерживаю и лезу к его губам — он останавливает меня и говорит: «Лана. Я не хранил тебе свою верность. Я женат на Алене». В этот момент я смотрю на клавишницу, а она на меня, и ее взгляд подтверждает информацию. 

Мы сидим втроем на лестнице в парадной, они оба пытаются меня успокоить. Алена философски смотрит на мои слезы — мол, все мы через это проходили, привыкнешь. Тем временем Паша пытается объяснить мне, 18-летней девочке из провинции, что такое полиамория. «Моногамия — это прошлый век, — вещает он. — От секса надо получать удовольствие, не привязываясь ни к кому. Мы есть только здесь и сейчас». Вряд ли Алена хочет, чтобы я была «здесь и сейчас», — она выглядит как человек, которому попросту некуда деваться, курит сигарету и слушает речь будто бы в сотый раз, перебирая второй рукой спичечный коробок. Я спрашиваю: «А еще кто‑нибудь? У тебя есть еще кто‑нибудь?» Он отвечает вопросом на вопрос: «Почему ты такая глупая?» С этим вопросом я уезжаю на поезде в Вологду — мне еще предстоит написать ЕГЭ.

Зачем нужен возраст согласия

На вопрос, что меня беспокоит в истории со взрослыми мужчинами больше всего, я бы ответила, что не понимаю, почему из‑за романа, когда я уже формально достигла возраста согласия, мне все равно неуютно и я чувствую себя обманутой. Неужели так и выглядит взрослая жизнь, а страх оказаться брошенной и преданной настигает женщин в любых отношениях? Когда я встречалась с Пашей, я думала, что теперь-то уж точно взрослая, а относиться ко мне будут как к равной. Но на практике равной я себя не чувствовала. Может, это со мной что‑то не так? Как вообще можно определить, что человек уже созрел для отношений? 

С этим вопросом я обратилась к семейному психологу и сексологу Марине Травковой. Она выслушала мою проблему и ответила, что возраст согласия во всех странах разный — от 14 до 18 лет. Но точно определить возраст, когда любой человек может осознанно подходить к сексу, нельзя. На государственном уровне возраст согласия принимается исходя из культурных, религиозных и политических традиций. При этом в странах, где люди достигли успехов в изучении человеческой сексуальности, этот возраст более поздний. «Есть научные данные об анатомии физиологического развития подростков, — говорит Травкова. — Согласно этим данным, после установления месячных у девочки проходит еще 3–4 года до физиологического созревания. А исходя из данных когнитивных исследований, человек может принимать решения по спорным или стрессовым моментам только после 20–23 лет».

В современном мире мы исходим из понимания, что секс — это нечто, что происходит по взаимному согласию между двумя взрослыми и осознающими свои действия людьми. А секс подростков, например, скорее попадает в категорию детских экспериментов. 

«Мне как психологу очевидно, что даже если девушке исполнилось 16 лет, а мужчина на три или более лет ее старше, это все равно преступление, ведь их силы не равны, это все равно взрослый и подросток, — говорит сексолог. — Мужчина как физиологически опытнее, так и когнитивно сильнее. Неважно, добровольно произошла эта связь или нет, потому что подростки легко внушаемы. Они могут путать любовь с привязанностью к человеку, который проявил лишь немного внимания».

Я задаюсь вопросом, что надо сделать, чтобы подростки не попадали в ситуации подобно моей? Повышать возраст согласия? Конечно, желание экспериментировать со своим телом все равно останется. Ведь несмотря на неприятное послевкусие, сам опыт секса получить я хотела. «Я думаю, что нужно не увеличивать возраст согласия, а ставить маркировки, какие практики, в какой последовательности и в каком возрасте допустимы, — отвечает Травкова. — Например, петтинг — самая безопасная форма секса, с которой лучше начинать первые отношения, потому что она помогает изучать свою и чужую чувствительность. Кроме этого, важно обучать подростков распознавать абьюз».

По мнению сексолога, все это должно входить в сексуальное просвещение, причем не в старших классах, а намного раньше, чтобы подростки имели необходимые знания еще до того, как начнут свои первые сексуальные опыты. «Нужно снимать мистификацию с секса, — считает Травкова. — Не стоит делать из этого сакральную корову, о которой никто не говорит и которую никто не трогает. Тогда и психологических травм у наших детей будет меньше».

«Так девчонки получают знание, что такое хороший секс»

Я знала, где искать Пашу, — наверняка он был все в том же питерском рок-клубе. Но меня останавливал страх, что с высоты его опыта и самомнения он меня не услышит, и со встречей я медлила. В чем я его обвиняю? Ну, было у него много девушек, которых он от меня скрывал, — в отечественной патриархальной системе многие принимают это как норму, тем более когда ты «рок-звезда». Тем не менее роман с ним ранил мою психику больше всего. Тогда я думала, что уже совсем взрослая и возраст тут ни при чем. Что, наверное, я просто тупая.

Я нахожу Пашу в гримерке — пьяным и очень злым. Выхожу, покупаю для него пиво и возвращаюсь. Пиво его удивительным образом отрезвляет, он немного приободряется и начинает вести беседу.

— Я очень рада тебя видеть, но, если честно, все это время меня не покидало чувство, что ты обманул меня, — говорю я. — Почему ты не говорил мне, что женат?

— На тот момент мы разошлись с Аленой, — прихлебывает Паша пиво. — А еще это не имело значения. Надо делать то, что хочется. Тебе ведь все понравилось.

— Нет.

— Ты врешь. 

Я пытаюсь объяснить ему, что чем человек младше, тем ему сложнее предвидеть последствия своих поступков. Но для Паши не существует никаких последствий, и, по его мнению, мы все должны учиться вести себя как дети — быть только здесь и сейчас. Я спрашиваю его про ту 12-летнюю девочку. Он говорит, что она пришла на его концерт, и «ее глаза все сказали». 

— Секс в подростковой среде происходит только в двух случаях, — говорит Паша. — Чтобы показать свою взрослость или из‑за слишком сильного опьянения. Иногда это один и тот же случай. Но секс девчонки с мужчиной — это совсем другое. Так они хотя бы получают знание, что такое хороший секс.

— Не всем нужно это знание.

— Всем, иначе они превратятся в стерв и будут хотеть только одного — выйти замуж. Если же человек умеет получать удовольствие от жизни, то он уже не переживает из‑за отношений, которые рано или поздно заканчиваются.

Паша ведет себя как циник, не собирающийся ни за кого брать ответственность. Ему сорок лет, детей нет, партнерши все еще меняются быстрее, чем струны на его гитарах. Мне нечего ему возразить. Я прошу у него прощения за потраченное время и ухожу.

Мои выводы

Теперь, закончив этот эксперимент над собой, я понимаю, что любые отношения, в которых у одного человека нет опыта, а у другого этого опыта много, никогда не могут быть равными. Девочки-подростки не могут распознать насилие, потому что не знают, как оно выглядит: часто такое отношение к себе можно принять за романтику.

Когда меня интересовал парень постарше, я думала, что отношения с ним — что‑то вроде паспорта для женщины и что любые отношения с мужчиной — это хорошие отношения. Но на самом деле эти связи отнимали мою независимость, а также возможность испытать на себе классическую романтику. Например, до сих пор мне дарили цветы раза два-три, не больше.

Но какие решения могли бы уберечь меня от ошибок? Возможно, в современном мире мы должны оберегать подростков не от секса как такового, а от психоэмоциональных травм. И здесь не так уж важно, когда девушка созревает с физической или юридической точек зрения — важно, когда она сможет получить удовольствие от партнерства. 

Этот вывод наталкивает меня на вторую мысль. Как мне кажется, подросток становится сексуально дееспособным, только когда получает полноценное сексуальное образование, включая знания о здоровых отношениях и способах проявления поддержки. Теперь я думаю, что если бы в школе у меня была возможность говорить о своих отношениях и о своем сексе публично, я могла бы избежать этих разрушительных связей.

Кажется, самотерапия помогла — теперь, когда я буду встречаться с мужчиной, первым делом задамся вопросом, насколько эти отношения нравятся мне. 

Эпилог. Что об этом думает мама?

Дописывая этот текст, я поняла, что главным действующим лицом моей юности всегда оставалась мама. Как и многие подростки, я никогда не обсуждала с ней мальчиков и часто хотела, чтобы она просто от меня отстала. Но теперь, когда я выросла, мне интересно, не думает ли она, что как‑то неправильно меня воспитывала. Я даю ей посмотреть этот текст. Она внимательно его читает, молчит, а потом говорит мне следующее:

«Когда я была подростком, мой папа был главным врачом больницы, мама — завучем школы, а я сама — отличницей и секретарем комсомольской организации, потому что у меня не было выбора. Однажды твой дедушка увидел, как мальчик провожает меня домой после школы. Он взял мальчика за шкирку, пнул и сказал, чтобы тот больше ко мне не подходил. Мне он это объяснил тем, что в нашем городе живут одни гопники, а я достойна лучшего, поэтому сейчас о мальчиках даже не должна думать. Я была согласна с ним, потому что уважала своих родителей, и впервые встречаться с мужчиной стала только на третьем курсе мединститута. Но когда у меня появилась ты, я решила, что все-таки не хочу для тебя такой жизни, поэтому позволяла тебе все. 

После той истории с Антоном я как раз поехала на курсы в Петербург и рассказала своему преподавателю по психотерапии о нашей ситуации. Он ответил, что я изначально неправильно тебя воспитывала и подростков надо держать в ежовых рукавицах, иначе они распускаются. Сначала мне показалось это разумным, и я так и начала делать, но, немного подумав, все-таки не стала долго следовать этому совету и сейчас об этом не жалею.

Когда человек вырастает, он продолжает копировать поведение, которое у него было с детства. Сейчас я работаю чуть ли не в тюремном учреждении [психотерапевтическом центре], где все строго, надо заполнять каждую бумажку в двух экземплярах. Я постоянно имею дело с очень деструктивными личностями и пытаюсь так же, как в школе, делать из них пионеров. Мне кажется, твоя судьба сложилась куда удачнее. Ты журналистка, которая сама выстраивает свой рабочий график, сама решает, чем хочет заняться и о чем писать, ведет себя как настоящая разбойница и не спрашивает никого, что ей следует делать. Думаю, что в итоге, несмотря на все подростковые сложности, твоя судьба сложилась лучше, чем только могла».

После разговора с мамой я понимаю, что в моем мире что‑то изменилось — как после сильной грозы, смывающей с улиц грязь и мусор. Без ответа остался лишь один вопрос: каким образом я столько лет жила с тайной о своих подростковых отношениях, которые разрушали меня изнутри?

Подробности по теме
Гид по психотравмам: как неприятные события из детства портят взрослую жизнь
Гид по психотравмам: как неприятные события из детства портят взрослую жизнь

Имена всех героев изменены.