Вышел новый альбом одной из самых популярных петербургских групп 2010-х Shortparis. «Яблонный сад», кажется, укрепит их статус людей, тонко чувствующих местную действительность. Артем Макарский не уверен, что так должно быть, — и рассуждает о том, почему Rammstein лучше Shortparis, а также почему они на самом деле играют на одном поле.

В выходящей в июле книге о философии звука «Едва слышный гул» звукорежиссер и теоретик Анатолий Рясов рассуждает о том, что музыка по природе своей неясна и по сути своей лишена всякого смысла. Любой текст или разговор о музыке лишь разъясняет ее туманность, при этом в процессе перевода с музыкального на обычный язык многое теряется, поскольку музыка в некотором смысле устроена как речь, а любой перевод изначально обречен на потери. Рясов пишет: «Изъятие понимания — не случайный сбой, а нечто изначально присутствующее внутри коммуникации», чуть позже добавляя к этой мысли: «Самые интересные звуковые события случаются в докоммуникативной сфере».

Именно это самое обращение к докоммуникативному и хочется использовать, когда говоришь о новом альбоме Shortparis. Присутствие группы в публичном поле будто бы изначально закладывает желание интерпретации (чаще всего довольно свободной), вышеупомянутого растуманивания (которое разнится от респондента к респонденту), обсуждения заложенных смыслов (чаще всего плавающих и двойственных).

Собственно музыка Shortparis рассматривается не в первую очередь: ее место занимают символы, намеки, все, что прячут за собой слова, изображения и другие побочные вещи.

Иногда это доходит до комичного: в моем общении с представителями лейбла выяснилось, что я могу прочесть описание альбома, но не могу его цитировать и публиковать как комментарий. При этом он есть: и я, и мой редактор можем его прочитать. Мы также можем прочитать их интервью западным изданиям, которые они выбирают вместо местных, — но там их спрашивают о том, считают ли они себя крутыми. Эти ограничения, к которым прибегает группа и ее представители, кажутся очень подходящими ее публичному образу, построенному на ограниченном восприятии русского. Но прежде чем я вернусь к этому, я хотел бы воспользоваться советом Рясова и поговорить собственно о музыке.

Последний на данный момент клип Shortparis окончательно фиксирует их визуальный язык — милитаризм и модернизм, вроде бы прямолинейный, но, как и тексты, не собирающийся в цельную картину

На этом альбоме группа уходит от восточного влияния, которое можно было увидеть на предыдущем альбоме «Как закалялась сталь», и уже другими путями старается разнообразить свой инструментарий — хотя в одном из треков можно услышать что‑то похожее на ситар. Во многих треках «Сада» слышатся отголоски какого‑то рейва, удачнее всего это воплощается в сиренах трека «Скука» и звуках в концовке трека «Двадцать», удачно сочетающихся с перкуссией. Иногда, впрочем, эта электроника вызывает ненужные и лишние ассоциации, как это происходит с песней на стихи Мандельштама «Эта ночь непоправима», — каким бы ни был реальный источник этого вступления, нельзя избавиться от сравнений с «Idioteque» Radiohead.

Очень хорошо Shortparis удается добавить своей музыке напряжения, которое зацепит слушателя, привлечет его внимание, — лучше всего с этим справляется заглавный трек, в котором гитарный перегруз и синтезаторы прекрасно раскрывают настроение композиции. Удачно группа заходит на территорию блюза — а это всегда довольно опасная дорожка — в песне «Любовь моя будет тут»: нельзя не отметить то, как в припеве меняется голос Николая Комягина: он становится грязным, шершавым, словом, иным. В упомянутой ранее «Двадцать», музыкально лучшей песне на альбоме, Комягин, вообще склонный здесь к вокализам, междометиям и звукоподражаниям, выдает самый трогательный из таких моментов на альбоме.

Подробности по теме
Николай Овчинников громит альбом «Так Закалялась Сталь»
Николай Овчинников громит альбом «Так Закалялась Сталь»

Александр Гальянов (которого, по всей видимости, стоит благодарить за большую часть увлекательных заигрываний с электроникой) занимался сведением петербургской группы «Жарок». Не самая известная группа выросла из красноярского проекта «Дом моделей» — ее вокалист Иван Сердюк, переехав в Петербург, стал записывать музыку не менее интересную, чем играл раньше. На фестивале Awaz я стал свидетелем того, как группа постепенно становится культовой: небольшой зал клуба «Соль» был наполнен людьми, которые наизусть знали тексты песен, а новым начинали подпевать во второй половине. Звук «Жарка» кажется более теплым, чем у Shortparis, хотя ритмика их в чем‑то схожа, — и, надо сказать, для малоизвестной группы они удивительно доступны, пишут практически поп-песни.

Вспоминаются при прослушивании альбома и эксперименты с электроникой у москвича Ильи Мазо — кажется неслучайным, что и «Жарок», и Мазо обращаются к российской действительности, вскрывая в бытовом что‑то страшное или как минимум таинственное. Довольно разная поэтика двух музыкантов, впрочем, схожа в том, что, читая их тексты, слушатель может выстроить сюжет и представить себе картину знакомой ему действительности: шоссе, окруженное лесом, последний поезд метро, приехавшее в метели такси, загородный коттедж, где когда‑то ночевали друзья. С текстами Shortparis слушатель такой возможности как будто бы лишен или, по крайней мере, они излишне фрагментарны. Когда группа смешивает лозунги с узнаваемыми сценами, то цельной картины все же не получается.

В первом же треке Комягин поет: «все предельно ясно», однако это, безусловно, лукавство.

Отдельные метафоры действительно дают понять, о чем идет речь. Однако с точки зрения смысла, идеологии эти тексты все еще не раскусить до конца. Уж слишком большое они дают пространство для интерпретации. Самой показательной в этом плане кажется вышеупомянутая «Двадцать». В ней поется о трупе классового врага, молодом пролетарии и зарплате в двадцать тысяч рублей — но эти слова невозможно воспринимать как заявления, только лишь как теги и подмигивания. Точно так же работает и «Аллах, Аллах» в «КоКоКо» и «Ты так же красива, как вязь Корана» в «Половине». Это не происламистская позиция, а лишь примета времени, важная, но лишенная изначального смысла.

Российская действительность у Shortparis сведена к облаку тегов: заводы, Кремль, погоны, протесты, Урал, водка, купола, Нева и так далее. Возможно, в этом кроется невозможность цельности. Пока Мазо и «Жарок» видят русское во всем, что есть в России, от курочки по скидке до летнего сидения на балконе, Shortparis обращаются к архетипам, к общему культурному коду (это можно отметить даже по обложке, вызывающей ассоциации с «Апофеозом войны» и «Русским полем экспериментов»). При этом у Мазо и «Жарка» нет стремления к высказыванию. Мазо, скажем, если и высказывается, то по поводу каких‑то самых общих вещей, будь то зима или лето. А «Жарок» скорее занимается остранением действительности, превращая обычный отпуск в песню со словами «меня больше нет с вами».

Shortparis же старательно стараются говорить про здесь и сейчас. Однако проблема в том, что это самое здесь и сейчас у каждого разное, и вся Россия не сводится к тому набору тегов, что я перечислил в прошлом абзаце. Такой же синефилы видят Россию в фильмах Звягинцева. Однако хоть наша страна, безусловно, и вмещает в себя действительность Андрея Петровича, но ей одной не ограничивается.

Клип на «КоКоКо» — та же история, что и с «Говорит Москва»: набор тегов о российской действительности, больше похожий на мудборд, чем на цельную историю

Интересным образом эта игра на архетипах вызывает сравнение с Rammstein, великой группой, чьи лучшие песни работали в связи с противодействием страху Другого и страху Обыденного. Как и Shortparis, они тоже являются поп-группой, которая усиленно (или не очень) делает вид, что это не так. Shortparis, увы, проигрывают Rammstein в мелодике, поэтике и шоу — но стремятся явно в правильную сторону.

Прослушивание «Яблонного сада» также наводит на мысли о том, как современные британские группы ответили на действительность страны, переживающей Брекзит. Такие группы, как Squid и Black Midi, тоже находят себя в экспериментах и сложности, а не простоте мелодий (хотя Shortparis все-таки делают музыку попроще), страстно кричат о духе времени, они показывают слушателю свою техничность и свой бэкграунд. Кого‑то это неминуемо выводит из себя — как, например, меня.

К сожалению, жизнь при капиталистическом реализме такова, что как в русском, так и в английском языках популярна фраза «для бедных», намекающая на то, что объект обсуждения его не очень достоин и является лишь жалкой копией чего‑то получше. Shortparis — это совсем не для бедных, это для богатых, в том числе духовно. Каким бы ни был бэкграунд участников группы, какими бы ни были их взгляды, после пристального внимания «Радио „Свобода“» и «Ещенепознера» и подобных, их музыка становится музыкой для среднего класса.

Вся их низкая лексика и тексты о низкой зарплате становятся вовсе не инструментом большего вовлечения, а классическим «хождением в народ» (тут-то и стоит вспомнить, чем закончилось оригинальное хождение: полным крахом).

При этом альбом Shortparis — это не сам акт просвещения, а наоборот, отчет о проделанной работе, рассказ о жизни Других. Единственный без шуток прекрасный поэтический момент альбома Комягин выдает в песне «Наше дело зрело»: обычный для него ритм текста вдруг прерывается историей о том, как заводские рабочие вдруг увидели слона. В этом разломе реальности проявляется настоящая красота момента — увы, единственного такого на альбоме. Нищета, как поется на альбоме в первом сингле «КоКоКо», пахнет скукой, а в треке «Скука», соответственно, говорится о комплексе вины каждого русского. В песне «Двадцать» не только сообщают о зарплате в пятнадцать тысяч, но и неловко огрубляют лексику словами «батя» и «фартит», попутно упоминая татуировку с куполами, вокруг которых — звезды. О куполах, как известно, куда лучше, точнее и ближе к людям уже спел Михаил Круг — оттого обращение к известному символу стоит в первую очередь воспринимать как нечто, заранее обреченное на поражение.

Облако тегов в данном случае воспринимается уже даже не как нежелание прямого высказывания, а популизм — безусловно, очень привлекательный. Это интеллектуальная музыка, которая будто бы требует от себя интеллектуального текста. Поэтому лучшее, что мы можем противопоставить ей: написать текст максимально простой, который расскажет о собственно музыке, а не о том, что ее заслоняет.

Увы, у меня не получилось.

Подробности по теме
«Страшно» — это саундтрек жизни в России 2019 года»: интервью с группой Shortparis
«Страшно» — это саундтрек жизни в России 2019 года»: интервью с группой Shortparis