«Афиша Daily» рассказывает об эволюции экспериментального романа на примере новых изданий Жоржа Перека и Доналда Бартелми, а также опубликованных недавно произведений Ричарда Бротигана и В.Г.Зебальда.

Несмотря на то что еще в середине XVIII столетия критики называли прозу Лоренса Стерна новаторской и эксцентричной, попытку канонизировать понятие экспериментального романа первым предпринял Эмиль Золя в одноименной статье, опубликованной в 1879 году в журнале «Вестник Европы». Вдохновленный достижениями технологического прогресса и открытиями в области медицины, Золя задался целью привлечь научное знание к работе над литературным произведением и с шокирующим цинизмом признавался, что намерен исследовать персонажей подобно тому, как хирурги исследуют трупы.

В XX веке фокус сместился с содержания на форму, и экспериментальными стали считаться те романы, в которых использовались необычные техники и приемы повествования: от потока сознания в джойсовском «Улиссе» и словотворческих опытов дадаистов до текстовой эклектики Дос Пассоса и составленного Кортасаром путеводителя по «Игре в классике». При этом важно понимать, что экспериментальность в целом критерий если не условный, то довольно гибкий: он не определяет жанр, а дает произведению характеристику. Собственно, книги Перека, Бартелми и Бротигана позволяют проследить, как менялся экспериментальный роман на протяжении прошлого столетия, а «Кольца Сатурна» Зебальда — предположить, какая судьба ждет его в будущем.

«Исчезание» Жоржа Перека

Хотя с момента первой публикации «Финнеганов» прошло почти 80 лет, российские джойсоведы до сих пор спорят, имеет ли смыл переводить этот роман, если передать не то что все нюансы авторского стиля, а даже хоть сколько-нибудь значимую их часть в любом случае не удастся. Аналогичный вопрос неоднократно поднимался и в связи с авангардной прозой Жоржа Перека, полностью построенной на игре не только слов, но и букв.

Выходец из семьи польских эмигрантов, Перек с середины 1960-х входил в творческое объединение УЛИПО (Ouvroir de littérature potentielle — «Цех потенциальной литературы»). Его участники, в числе которых были Раймон Кено, Итало Кальвино, Жак Рубо, ставили перед собой парадоксальную задачу — разработать свободный, пластичный язык, загнав литературную форму в строгие рамки. Одержимые этой идеей, они вдохновенно строчили палиндромы, анаграммы, акростихи, хайку. Перек, в свою очередь, отдал предпочтение липограмме — приему, предполагающему использование в тексте только тех слов, в которых нет определенной, выбранной писателем буквы.

В случае с романом «Исчезание» речь идет о латинской буквой E, самой распространенной гласной во французском языке. В русском переводе Валерия Кислова вполне закономерно отсутствует другая буква — О, но реализации авторского замысла это ничуть не мешает. Замаскированная под легкий абсурдистский детектив и опирающаяся на кафкианскую традицию, книга начинается с серии свершившихся событий — исчезновений героев, а ближе к финалу превращается в трагическую оду бесконечному процессу исчезания — как отдельных единиц письменности, так и хрупких человеческих судеб.

Издательство «Издательство Ивана Лимбаха», Петербург, 2017, пер. В.Кислова
Читать Bookmate

«Мертвый отец» Доналда Бартелми

Если французскому литературному постмодерну свойственны подчеркнутое изящество, а иногда — откровенно вызывающее эстетство, то американский, напротив, на первый взгляд может показаться наивным, разлаженным, чересчур буквально трактующим авангардные техники. С другой стороны, в романах Берроуза и Пинчона форма и содержание образуют куда более прочный тандем, чем, например, в невесомых, пронзительных, но слишком щедро напичканных красивостями «Голубых цветочках» Кено.

То же самое можно сказать и о прозе Доналда Бартелми: да, она лишена парижского шика, притягательной эфемерности, зато ее простоватый, несколько фамильярный тон помогает даже неподготовленному читателю не спасовать перед внушительной армией аллюзий и реминисценций, из которых соткан роман «Мертвый отец». Шекспир и Рабле, Беккет и Джойс, Рембо и Маркес, Фолкнер и ОʼБрайен — Бартелми, кажется, не забыл никого из собственных литературных отцов (и матерей в лице Гертруды Стайн и Вирджинии Вулф), стремясь подчеркнуть, что большинства из них уже нет на свете и претендовать на вечную жизнь может только язык. Но и он погибнет, если не будет меняться и обновляться.

Подробности по теме
Все за 5 минут
Кто такой Доналд Бартелми и почему нужно читать его книги
Кто такой Доналд Бартелми и почему нужно читать его книги

Впрочем, захватывающие словообразовательные экзерсисы, бессвязные диалоги, графические отступления, гипертекстуальные коллажи и прочие изощренные способы установить в литературе диктатуру приема, которые использует Бартелми, отнюдь не заслоняют собой главную тему романа, заявленную в его названии. Один из основных архетипических образов в книге раскрывается одновременно как тиран, наставник, божество и вынесенное за пределы психики супер-эго. Представляя его сущностью непостижимой, безликой, ускользающей, писатель с простодушной жестокостью в каждой новой главе заставляет нас восклицать: «Отец умер, да здравствует отец!»

Издательство «Додо Пресс», «Фантом Пресс», Москва, 2017, пер. М.Немцова

«Уиллард и его кегельбанные призы» Ричарда Бротигана

Экспериментальная литература не только играет с мелкими единицами текста, создавая сложные, нелинейные синтаксические конструкции, но и переосмысливает целые жанры: высмеивает их, изобретает заново, выворачивает наизнанку, лишает устойчивых, общепринятых характеристик. В этом деле, невозмутимо балансируя на грани разрушения и созидания, дальше многих современников продвинулся Ричард Бротиган, опубликовавший целую серию пародийных романов: готический вестерн, историческая хроника, фантастический детектив и т. д.

В подзаголовке книги «Уиллард и его кегельбанные призы» также заявлена детективная интрига, но в действительности книга тяготеет скорее к эротической и сентиментальной литературе: авантюрный сюжет распадается на несколько десятков садистских и садомазохистских эпизодов, а герои разговаривают друг с другом многозначительными намеками. Эдакие нестыдные «50 оттенков серого» для интеллектуалов. Ну или «Женщины» без вопиющего авторского эгоцентризма.

Подробности по теме
Все за 5 минут
Кто такой Ричард Бротиган и почему всем нужно читать его книги
Кто такой Ричард Бротиган и почему всем нужно читать его книги

Буковски и Бротигана вообще часто хочется поставить в один ряд: их произведения в основном автобиографичны; они оба были частью американской контркультуры и литературного андеграунда; наконец, и Буковски, и Бротиган в первую очередь грандиозные, исключительные поэты. Роман «Уиллард и его кегельбанные призы» при ближайшем рассмотрении оказывается упоительной поэмой в прозе, при чтении которой дух захватывает от умения автора строить из нарочито простых, топорных фраз лексические воздушные замки.

Издательство «Додо Пресс», «Фантом Пресс», Москва, 2016, пер. А.Гузмана

«Кольца Сатурна» В.Г.Зебальда

Рубеж веков — эпоха неспокойная, смутная, переломная в том числе для мирового литературного процесса. Если к концу XIX столетия ветер перемен дул со стороны Золя, Гюисманса, Ибсена, Уэллса, то излет века XX в Европе ознаменовался становлением культа В.Г.Зебальда, немецкого поэта, прозаика, историка словесности, погибшего в 2001 году. И хотя до России его слава докатилась буквально два-три года назад, публикация на русском языке романа «Кольца Сатурна» стала заметным событием, своего рода исторической вехой.

При знакомстве с «Кольцами Сатурна» на ум мгновенно приходят Пруст и Набоков, которые, как и Зебальд, с упоением разматывали клубки памяти и с редкой изобретательностью гнули, ломали, растягивали и скрещивали пространство-время. Вместе с тем с формальной точки зрения «Кольца Сатурна» можно без малейших сомнений отнести к экспериментальной постмодернистской литературе — хотя бы потому, что в романе автор предпринимает попытку заново открыть жанр тревелога и сочетает текст с графическими изображениями и фотоснимками.

Правда, истинный масштаб новаторства Зебальда становится очевиден лишь в тот момент, когда, потеряв надежду разобраться, где в «Кольцах Сатурна» пролегает граница между документальным и художественным, академическим и лирическим, ты вдруг понимаешь, что это в принципе невозможно. Да и не нужно. Обращенный думами в далекое прошлое, Зебальд одним из первых смог нащупать и поэтизировать главную примету недалекого будущего: неутолимый информационный голод, подогреваемый мучительной рефлексией.

Издательство «Новое издательство», Москва, 2016, пер. Э.Венгеровой