На русском впервые выходит «Дева в саду» — первая часть «Квартета Фредерики», который Антония Байетт писала в течение четверти века. Публикуем фрагмент книги, в котором йоркширское семейство Поттер вместе со всей Британской империей празднует коронацию Елизаветы II.

Большинство гостей, собравшихся второго июня у миссис Тоун, никогда еще не видели телевизионной передачи. В их числе были все члены семейства Поттер, Фелисити Уэллс, чета Перри и Лукас Симмонс, который взволнованно сообщил Маркусу, что и коронация, и просмотр телевизора могут оказаться полезными опытами в смысле передачи энергии и мирской власти. Что до шестерых приглашенных мальчишек, у некоторых в доме телевизор уже был. Супруги Элленби могли похвастать изрядным опытом: они не раз посещали прихожан, угощавших их чаем и шерри под телевизионный аккомпанемент. Еще пришел Александр, надеявшийся на приглашение от Кроу и обманувшийся в надеждах. Ближе к полудню раздался звонок. Миссис Тоун открыла дверь и узрела на пороге Эдмунда Уилки в компании неизвестной девицы.

— До меня дошел слух, что ваш дом сегодня открыт для всех, — любезно сказал Уилки. — И я подумал: а не зайти ли? Кстати, познакомьтесь: это Каролина. На улицах ни души, город натурально вымер. Нам страшно захотелось людей. Вообще-то, мы званы на вечерние увеселения к Кроу, но приехали рановато.

Обняв девицу за талию, он мимо хозяйки прошагал в переднюю и небрежно бросил длинный шарф и круглый мотоциклетный шлем на резной дубовый комод. Миссис Тоун провела их в гостиную. Уилки давно уж был бельмом на глазу ее супруга. Он нарушал все правила подряд, он раскалывал класс на враждующие фракции, оставаясь при этом сам по себе. Он нагло заявлял, что своего громкого успеха добился не благодаря, а вопреки усилиям директора и блесфордского сообщества в целом. Но Бэзил Тоун все же питал к нему некую извращенную приязнь: не за живой интеллект, коему не доверял, а за трудность педагогической задачи. Как многие учителя, он любил именно тех, с кем было особенно тяжело. Как многие блудные сыновья, Уилки по временам возвращался в родные пенаты, чтобы эту любовь подпитать, похвастать ею и решительно отвергнуть. Билл Поттер был к Уилки холоден. Блестящий ум признавал за ним охотно, но не терпел его позерства и спорных моральных ценностей и вообще мало интересовался его судьбой. Последнее во многом происходило оттого, что психология как часть культурной иерархии Билла почти не занимала.

Когда Уилки вступил в серебристо-розовую гостиную миссис Тоун, мистер Тоун, тоже розовый, с волнистыми серебряными волосами (мальчишки почему‑то считали, что это парик), радостно поднялся ему навстречу. Билл недовольно хмыкнул и глубже ушел в кресло. Уилки, продолжая тискать подругу, весело кивал знакомым: Биллу, Александру, Стефани, Фредерике, Джеффри Перри. Возвысив голос над звучными переливами ДимблбиРичард Димблби (1913–1965)Журналист и телеведущий, первый военный корреспондент Би-би-си, значимая фигура на телевидении., он сообщил присутствующим, что подругу зовут Каролина. У смуглой брюнетки Каролины была красиво растрепанная мальчишеская стрижка, тонко проступающие кости, как тогда было модно, пружинящая походка и крошечные балетки, благодаря которым щиколотки казались тоненькими, а икры округлыми.

— Смотрите, — вмешалась Фредерика, — королева выходит.

Каролина закатила глаза:

— Боже, ну и фарс!

Миссис Тоун сокрушенно вздохнула.

— Да сядьте же, наконец, Уилки, — раздраженно сказал Александр.

В те дни никто не знал, как отнестись к пронырливому любопытству телекамер, к немеркнущему оку экрана. Не было еще ни общественных, ни личных норм, и даже журналист компании Би-би-си, официально освещавшей церемонию коронации, спрашивал: «Хорошо ли это, что за великим и торжественным обрядом зритель будет наблюдать из собственного кресла, с чашкой чая в руке? Были серьезные сомнения касательно…» Что до прессы, то большинство газет выказало по этому поводу демократичный энтузиазм: «Скромный маленький экран послужит сегодня окном в Вестминстерское аббатство для ста двадцати пяти миллионов человек. Все эти миллионы от Гамбурга до Голливуда увидят сегодня же, как королевская карета с радостным перезвоном проедет по ликующему Лондону… Восемьсот микрофонов включены и настроены, сто сорок радиокомментаторов готовятся поведать миру о короновании Елизаветы II. Но сегодня день телевидения. Благодаря ему новым смыслом наполнится представление монархини и признание ее народом. Стоя у кресла Святого ЭдуардаКресло короля Эдуарда I (1239–1307)С XIV века все британские монархи, за исключением двух, в момент коронации сидели в этом кресле., королева обернется и явит себя народу — не только в аббатстве, но и по всей стране…»

Экран называли маленьким, королеву — восторженно и многократно — крохотной фигуркой. Восхищались тем, как прямо и стойко держится она, изнуренная, должно быть, долгой церемонией, тяжестью торжественных роб и еще большей, чрезмерной тяжестью короны.

Слова уменьшительные и увеличительные сыпались с экрана, а на нем мерцали серо-белые тени, колко вспыхивал металл и драгоценные камни, и среди них двигалась куколка, матово-искристая, ростом в полдюйма, потом в дюйм, потом в два. Возникало лицо дюймов восемь в ширину, то мрачно-серьезное, то милостиво сияющее. Черно-белый улыбчивый образ из сборчатого льна, золотой парчи и переливчатого шитья перламутровых оттенков: розового, нежно-зеленого, земляничного, аметистового, желтого, золотого, серебряного, белого. Ленточные узоры, расшитые бусинами золотистого хрусталя, жемчугами и алмазами, подобранными по размеру от меньшего к большему. Черные, туго завитые волосы и черный рот — видимо, от красной помады. В те дни ненакрашенные губы считались голыми. Прямоугольно обрезанная, размером с марку или конверт, двигалась процессия пэров, чьи мантии, круглые лысые головы и дворянские короны делали их похожими на кегли. Словно вышитые мягким гобеленовым стежком, волновались клумбы лиц с обобщенными чертами, толпы проплывали за толпами, все казалось одинаковым и одновременно различным. Серая круговерть пушечных лафетов, лилипутских пэров в коронах и бриджах, окон, мальчиков-хористов. Этот поток сгущался, расточался, перемешивался, провожаемый густым, раскатистым голосом Димблби, взрывами псалмов и гимна.

Кто и что из этого вынес? Пресса, избрав лексикон патетический, местами архаичный и неуклюже назидательный, восхваляла новый Елизаветинский век.

«Завтрашний день сулит нам новый Век Елизаветы, когда растущие ресурсы науки, индустрии и искусства будут мобилизованы на службу человеку, дабы облегчить его бремя и дать новые возможности для жизни и досуга.

Но не следует забывать, что еще недавно атомные тучи грозили заслонить от нас солнце. Сегодня нам разительно ясно, что многие поколения лишатся будущего, если не будет установлен прочный, надежный мир».

В речах Черчилля звучала самоуверенность бывалого оратора, и от этого слова казались устарелыми, а интонации грузными, затверженными, полученными в наследство от былых стариков.

«Не стоит думать, что эра благородства ушла безвозвратно. Здесь, в высшей точке нашего всемирного содружества, мы видим молодую женщину, которую чтим как королеву и любим, потому что она — это она. „Милосердие“ и „великодушие“ — эти высокие слова давно примелькались нам в пустых придворных речах. Но здесь они звучат по-новому, потому что мы верим им, глядя на Королеву, на кормчую звезду, которую Провидение посылает нам сегодня, когда настоящее тяжело, а будущее сокрыто».

Странная нотка неуверенности просачивалась среди оптимистических обещаний. «Дейли экспресс» в огромной передовице высокопарно и неуместно процитировала ШирлиДжеймс Ширли (1596–1666)Английский поэт и драматург.:

Судьба народов и держав
Лишь тень, лишь бренность и туман…

Сию мрачную мысль редактор подсластил рассуждениями о том, что народ и держава не превратятся в тени, если королева и подданные посвятят себя «высшим целям» и будут «преследовать их неустанно».

Журналист «Ньюс кроникл», вдохновившись образом покоренного ЭверестаВ 1953 году Эверест был совместно покорен новозеландцем Эдмундом Хиллари и непальским шерпом Тенцингом Норгеем. Их восхождение было приурочено к коронации Елизаветы II и состоялось 29 мая. Весть о нем дошла до Англии 2 июня, как раз в день коронации., попеременно впадал в неловкое славословие и корчился от стыда, языкового и самого обычного. Он тоже не обошелся без странной цитаты из великого английского поэта, на сей раз БраунингаПриведенная цитата взята из стихотворения «Андреа дель Сарто».:

Мечта превосходить должна способность,
Иначе для чего нам небеса?

Дальше шли лирические рассуждения о «холодном, прекрасном, жестоком, желанном пике, о котором столько лет мечтал человек». Автор в туманных выражениях заигрывал с идеей о том, что коронация и покорение Эвереста — предвестие новой империи, рая на земле, золотого века, КлеополяВолшебный город из «Королевы фей» Э.Спенсера. и прочих конструктов, сочетающих в себе временное несовершенство и блаженство вечное.

«Сегодня на Британских островах радостно трепещут тысячи флагов. Такой же флаг водружен нами на другом конце земли, в высшей точке мира.

Почему эта новость должна пробудить великую гордость в сердце британской нации? Потому, что мы убеждаемся: нет ничего невозможного, потому что видим: эпоха Елизаветы II начинается блестяще. И пусть скептики усмехаются. Есть в этой новости нечто, что подымает ее много выше заголовков передовиц.

Наши предки назвали бы это Знаком. Мы, сегодняшние, уже не понимаем до конца значение этого слова и стыдимся ярких выражений».

В 1973 году Фредерика увидела Александра по телевизору в образовательной программе для взрослых. Он читал лекцию об изменениях в языке публичной сферы, иллюстрируя ее цитатами и фото, взятыми из тех же газет и репортажей от июня 1953 года. Александр весьма тонко анализировал искусственно подогретые светлые чувства и выражавший их вокабуляр, где невозможные ныне старинные слова: «перезвон», «кормчая звезда», «трепет», «провидение» («пустые придворные речи» Черчилля уже тогда были пустым звуком) нелепо мешались со словами новыми, немилыми, утилитарно-технократическими: «ресурсы» науки, индустрии и искусства, их «мобилизация» во имя облегчения бремени, создания новых «возможностей» для жизни и «досуга». Если «облегчение бремени» как риторический термин уходит по прямой линии через БеньянаДжон Беньян (1628–1688)Английский писатель и баптистский проповедник, любимец простых прихожан, немало пострадавший за свои убеждения. к Иисусу Христу, имеет моральный вес и даже, пожалуй, перегружено мертвыми отзвуками, то «ресурсы», «мобилизация» и «досуг» — новомодные оптимистические абстракции, лишь подчеркивающие отход от старых, более узких и точных, значений этих же слов.

«Правда в том, — сказал Александр в 1973 году, невольно вызывая к жизни абстракции, занимавшие его и его поколение двадцать лет назад, — что этот огромный, бесплодный порыв возродить старину воистину был лишь тенью народа и державы, фантомом, жалкой погремушкой славыСлова из последнего монолога Гамлета, сетующего, что двадцать тысяч солдат погибнут на войне ради фантома и жалкой погремушки славы.. Правда в том, что праздник кончился, и довольно давно».

Издательство «Иностранка», перевод Ольги Исаевой