В 2017 году рассказ Кристен Рупеньян «Кошатник» стал самым популярным рассказом года и вызвал бурю обсуждений. Теперь на русском языке выходит ее дебютный сборник, доказывающий, что Рупеньян — не просто автор одного хита. Егор Михайлов поговорил с писательницей о том, как она справляется с успехом, что она делала в Кении, и, конечно, о коте.

Кристен Рупеньян проснулась знаменитой, когда в декабре 2017 года в журнале New Yorker вышел ее рассказ «Кошатник» — о студентке Марго, которая знакомится с обаятельным мужчиной старше себя; легкий флирт перерастает в неудачное свидание, свидание заканчивается плохим сексом. Рассказ оказался еще одной важной репликой в разговоре о современных отношениях, о культуре, в которой женщины часто не могут отказать из вежливости, а мужчины принимают это как должное. Только за первые три дня после публикации на сайте ссылкой на «Кошатника» больше тысячи раз поделились в Twitter, он стал одним из самых популярных материалов New Yorker за год. Месяц спустя Рупениан получила аванс в 1,2 млн долларов за сборник рассказов «Ты знаешь, что хочешь этого». В августе сборник выходит на русском языке в издательстве «Эксмо».


— Когда я написал вам с просьбой об интервью, то ожидал, что мы будем договариваться несколько недель, — тем более что вы после успеха «Кошатника» могли устать от журналистов. А вы согласились уже на завтра. Почему? Вы все еще не устали от внимания?

— (Смеется.) Не, все еще устала. Не то чтобы я весь год давала интервью. Когда рассказ вышел [в декабре 2017 года], я нигде не светилась, ни с кем не разговаривала, просто залегла на дно. Так что я даю интервью, с тех пор как вышла книга в США, с января. И да, это довольно утомительно. Сначала куча интервью, потом три месяца книжного тура. Но сейчас я на некоторое время дома, медленно отсыхаю. Мне кажется, когда книга выходит еще где‑то, надо хоть немного сделать для ее продвижения — ведь многие издатели рискнули и поставили на мою книгу. Так что я стараюсь говорить «да» как можно чаще. Но часто и отказываюсь.

— Я постараюсь не задавать много вопросов о «Кошатнике», но все-таки чуть-чуть спрошу. Вы коллекционируете отказы? Сколько раз вас отказались публиковать, прежде чем New Yorker взял в печать «Кошатника»?

— Отличный вопрос! Я и правда считаю отказы — навскидку не назову число, но у меня есть табличка, куда я записываю, в какие издания отправляла рассказы. Если считать все рассказы, я получила несколько десятков отказов. Но с «Кошатником» их было меньше, потому что это был первый рассказ, который я отправляла через агента. Но даже его отвергли раза четыре или пять, пока New Yorker не сказал «да». Так что да, куча, куча отказов, гораздо больше, чем согласий, — так, наверное, всегда происходит, но с рассказами особенно часто.

— А вы общались с людьми, которые вам отказывали, после успеха «Кошатника»? Они, наверное, локти кусают.

— Мне кажется, каждый человек, который работает в этой сфере, наверное, о чем‑нибудь жалеет. Но на самом-то деле всем понятно, что это вопрос удачи. Многие издания, которые отказывались печатать «Кошатника», делали это очень мягко: «Обязательно пришлите нам еще что‑нибудь» или «Это не совсем в нашем формате, но, может, вы напишете про то-то и то-то». Но правда в том, что успех «Кошатника» был обусловлен сочетанием многих факторов, и если бы его приняли в другом издании, скорее всего, это был бы довольно успешный рассказ, но даже близко не такой успешный, как получилось в итоге.

Если вам кажется, что вы все контролируете, вы заблуждаетесь. Я думаю, все это понимают.

— Давайте теперь поговорим о книге и о том, как она устроена. Издатели, наверное, ждали от вас еще несколько вариаций на тему «Кошатника» — или сразу были готовы к тому, что книга получится такой разнородной?

— Когда издательство предложило опубликовать сборник — сразу после «Кошатника», — у меня уже была рукопись. И она была довольно близка к тому, что получилось в итоге, — например, первый и последний рассказы были теми же. И никто не сказал мне: «Ну-ка, избавимся от этой истории, лучше напишите еще один рассказ про свидание». И это здорово. Я, к счастью, могла выбирать редактора, так что, если бы мне кто‑то такое сказал, я бы отказалась. Но когда я встретилась с моей редакторкой, Элисон, то она спросила только, могу ли я добавить еще рассказов, чтобы книга стала подлиннее, — и я с ее помощью добавила. Например, я добавила «Хорошего парня», новеллу в середине сборника. И эта новелла как раз ближе всего к «Кошатнику», — но я думаю, тут дело в моем собственном интересе к этой теме. Я написала ее такой, потому что мне это интересно, а не потому, что меня редакторы заставили.

— А можете в двух словах описать, о чем в итоге получился сборник, так сказать, запитчить его российским читателям?

— О, презентация для лифта! Это всегда сложно. Ну ладно, я бы сказала, что это книга о власти. Сборник историй о мужчинах и женщинах, об их отношениях, о том, как они обходятся с вопросами желания и власти. И некоторые рассказы — это уже больше пары слов, ну да ладно — так вот, некоторые реалистичные, про свидания и всякие дочки-матери, а другие — про убийства и монстров. Так что это сборник очень разных историй, собранных вокруг похожих тем.

Подробности по теме
Потому и страшно: чем похожи рассказы Кристен Рупеньян и Евгении Некрасовой
Потому и страшно: чем похожи рассказы Кристен Рупеньян и Евгении Некрасовой

— Вы сказали, что «Хороший парень» был написан недавно. Это самый поздний рассказ сборника?

— Нет, предпоследний, после него появилось «Желание смерти», про девушку, которая хочет, чтобы ее ударили, — этот рассказ самый поздний в сборнике.

— А самый ранний?

— Это «Ночной бегун». Первую версию я написала лет пять или шесть назад и потом дорабатывала.

— Он вдохновлен вашим пребыванием в Кении?

— Да, я была добровольцем Корпуса мира в Кении, хотя и занималась совсем другой работой, чем герой рассказа. И там я услышала истории о феномене ночного бегуна (в рассказе ночные бегуны — люди, которые по ночам по непонятным причинам начинают бегать по округе обнаженными. — Прим.ред.). Недавно, кстати, на Би-би-си была передача про кенийских ночных бегунов — так что это не я выдумала. Это история, которую мне рассказали, но, конечно, я ее украсила.

— А чем вы занимались в Кении?

— Я занималась вопросами здравоохранения и просвещения в сфере ВИЧ. Меня прикрепили к центру сиротства, и я занималась просвещением сообщества.

— Я читал еще один ваш рассказ, не вошедший в сборник, — «Ночной автобус», он тоже про Кению. У вас, кажется, намечается цикл про Кению и ночь?

— Ничего себе, как вы его нашли?

— Я подготовился!

— Это очень старый рассказ. Я написала его, когда только-только вернулась из Кении, — мне было лет 25 или 26, это было почти 10 лет назад. Вернувшись, я немного начала писать прозу, но быстро бросила, потому что мне не нравилось то, что у меня получалось. Я надолго остановилась, и рассказы, которые я писала позже, совсем другие. Ну да, там тоже «ночной» в названии, но это совсем другая сентиментальная история. И я чувствую, что очень далеко отошла от этого в своем творчестве. (Смеется.) Меня никто еще не спрашивал об этом рассказе!

— Хочу спросить еще об одном месте, в котором вы работали, — о Бостонском кризисном центре для жертв изнасилования. Я полагаю, эта работа тесно связана с основными темами ваших рассказов — отношениями и властью в темном их воплощении. Можете рассказать об этой работе и о том, как она на вас повлияла?

— Я занималась там разными вещами. Я тогда училась в аспирантуре и готовилась к защите докторской диссертации в Бостоне. Некоторое время я работала на скорой помощи кризисным волонтером, — когда люди попадали в больницу после нападения, я встречалась с ними и рассказывала о том, какие услуги они могут получить, поддерживала, рассказывала об их правах. Позже я работала педагогом — посещала школы и объясняла, какой работой мы занимаемся.

Что до того, как это повлияло на мою прозу… Я всегда много занималась волонтерской работой, это всегда было частью меня: я хотела как можно больше делать для людей, делать мир лучше. С другой стороны, часть меня очень цинично к этому относится. Противостояние между моим цинизмом и моим идеализмом, верой в то, что я могу сделать мир лучше, и верой в то, что мир слишком грязен и сложен, чтобы его можно было исправить, — думаю, эта амбивалентность проявляется в моих рассказах. Многие из них рассказывают о людях, которые борются с самыми отвратительными чертами своей личности. Они пытаются быть хорошими, но скептически относятся к своей способности быть хорошими. И, возможно, им в конце концов даже вредит то, что они пытаются быть хорошими людьми.

Это мой жизненный опыт — изо всех сил стараться сделать что‑то хорошее, а потом испытывать скептицизм по этому поводу.

— Возвращаясь к книге, хочется спросить насчет вашего излюбленного приема. Некоторые ваши рассказы не разрешаются полностью, и читатель гадает, что в чемодане, где коты, есть ли вообще коты. Вам нравится оставлять читателя в этом некомфортном положении, как будто что‑то чешется и не выходит почесать?

— (Смеется.) Да, отличная формулировка. Мне кажется, что у этих историй в целом есть своего рода драматическое разрешение, происходят какие‑то важные события. Я помню, когда впервые вышел «Кошатник», многих бесило то, что в конце оказывалось ясным, что Роберт — плохой человек, точнее, что в конце он совершал плохой поступок. А людям хотелось, чтобы все закончилось более гладко.

Все дело в том, что я строю свои рассказы по жанровым канонам. Как правило, в них есть ощущение понятной арки, сюжета, который направляется куда‑то и приходит, — ну и в большинстве случаев так и есть. У них есть очевидное разрешение, но мне хочется, чтобы оставались какие‑то рваные края, что‑то на полях, что‑то, что чешется, не дает покоя, заставляет возвращаться и снова глядеть на историю, — постойте, что произошло, где коты-то?

Думаю, что чемодан из «Желания смерти» — предельная версия этого приема. Собственно, весь рассказ о том, что люди хотят, чтобы другие люди рассказывали понятные законченные истории, и злятся, когда те этого не сделают. Но в целом да, мне хочется, чтобы история радовала человека, пока тот ее читает, а потом — эй, погоди-ка, что это было?

— А вы сами-то знаете, что в чемодане?

— Иногда мне кажется, что знаю, но иногда меняю свое мнение. Скажем так, я знаю, что там находится скорее всего, — но всегда есть варианты. Я не хочу скрывать что‑то просто чтобы скрыть, но могу оставить вопрос открытым, потому что есть много возможностей.

— Клянусь, последний вопрос о чемодане: вы думали о «Криминальном чтиве», когда писали этот рассказ?

— Ха! Нет, не думала, но теперь, когда вы сказали, тоже не могу не видеть этого влияния.

— А расскажите о названии сборника? Как вы выбрали его и тяжело ли было убедить издателей вынести на обложку эту фразу, а не название самого известного рассказа?

— Изначально название было строкой из «Плохого мальчика», первого рассказа в сборнике. В поисках названия для книги я перечитывала каждый рассказ и обнаружила совсем другое место, где один персонаж мог бы сказать другому те же слова. И тут меня проняло: эта фраза идеально работает, потому что в ней сливаются главные темы сборника: это своего рода спор о желаниях, попытка двух людей разобраться в том, чего каждый из них хочет. В английском языке эта фраза еще и звучит двусмысленно, даже немного угрожающе. Забавно, что название появилось до публикации «Кошатника», а после того как рассказ вышел и начался весь этот шум и гам, я почувствовала, что у названия появился еще один дополнительный слой. Это я теперь саркастично объявляю, что вы хотите прочитать этот сборник.

Не думаю, что мой издатель хотел бы назвать его просто «Кошатником». Они попросили меня добавить подзаголовок «Кошатник» и другие истории», — но в разных странах по-разному. Например, в Англии этого подзаголовка не было (в русскоязычном издании — тоже. — Прим. ред.), а в Германии он вышел под общим заголовком «Кошатник». И я, в принципе, не против — мне нравится это название, оно по-своему обрамляет эти истории. И люди, которые читали рассказ в New Yorker, сразу его узнают — это тоже здорово.

— Вы не раз уже заговаривали о критике, и ваш рассказ действительно много обсуждался — причем не всегда в приятных выражениях. Как вы относитесь к критике?

— Да, это меня ошеломило, я к такой реакции не была готова. Хотя я уже понимала, что люди, которые читают мои рассказы, обычно либо обожают их, либо ненавидят, — редко то-то среднее. И я надеюсь, что это говорит о качестве историй: отстойно, когда людям не нравятся твои рассказы, но здорово, что они так близко принимают их к сердцу. Моей реакцией, когда вышел «Кошатник», было отвернуться, отойти, стараться не читать критику — и уж тем более не отвечать. И полтора года спустя я чувствую, что правильно сделала. Многие люди выразили свое мнение по поводу рассказа, люди высказывались в мою защиту, и это было лучше, чем если бы я пришла и стала говорить: «Нет-нет-нет, я имела в виду не это, а другое».

Наверное, для писателей почти всегда лучший ответ на любую критику — отсутствие ответа.

— Вы определенно набили руку на рассказах. А сейчас, когда вы работаете над романом, вы уверены, что сумеете использовать эти навыки в большой форме?

— Надеюсь! Не могу сказать, что уверена, но очень надеюсь. Я уже бралась за романы, но меня не устраивало то, что получалось. Не то чтобы мне казалось, что я не могу выдерживать темп на большой дистанции, — как раз это мне вроде бы под силу, мне нравится придумывать историю и выстраивать ее. Но ведь для романа этого маловато. Роман должен двигаться в разных направлениях сразу, в нем должно происходить много вещей. Я могу изложить сюжет романа на 100–110 страниц. Но гораздо сложнее для меня делать персонажей и сюжет глубже. Этому я сейчас учусь. На самом деле я уверена, что у меня получится, — особенно сейчас, когда у меня есть отличные редакторы, у меня много действительно умных читателей. Но это тяжело, это сложно — и увлекательно. Это совсем другая форма, но я всегда знала, что буду ей заниматься. Только я всегда представляла себе, что сперва напишу роман, а потом у меня появится сборник рассказов.

— Когда я готовился к этому разговору, я обнаружил, что уже читал один из ваших текстов еще до того, как случилась вся история с New Yorker. Это было ваше эссе о биографии Дэвида Фостера Уоллеса и его, скажем так, неоднозначном характере, в частности, в отношениях с женщинами. В этом эссе вы писали, что надеетесь на «тихую, бесшумную дискредитацию роли героя, наставника или святого». Это был 2012 год, с тех пор много чего произошло. Ваши надежды оправдались?

— Ох, хороший вопрос. Интересно будет оглянуться назад и перечитать это эссе в свете всего того, что произошло после. Я писала там, что чувствовала себя одинокой, потому что я читала эту биографию, слушала истории о том, что он делал, — и видела, что в ответ все говорили, что все это не имеет значения. То, каким человеком он был, не влияло на то, как люди воспринимали его. Теперь это не так, и это доказывает, что не я одна чувствовала эту неуютность. Но изменилось ли что‑то… Трудно сказать, мне кажется, что люди все еще не смогли прийти к какой‑то общей точке. Это и ко мне относится: я не знаю, как мне отделить его личность от его книг. Это очень грязный неудобный вопрос.

Мне кажется, хорошо, что люди теперь открыто говорят об этом и искренне пытаются разобраться. Но я бы соврала, если бы сказала, что появился какой‑то понятный ответ на этот вопрос.

В случае с Дэвидом Фостером Уоллесом чуть проще, потому что его нет в живых. Так что никому не приходится решать, может ли он заниматься преподаванием, уместно ли приглашать его на выступления и все прочее. Есть этот буфер, и он помогает людям спокойнее относиться к его текстам отдельно от личности автора.

Как ни относись к тому, что произошло в последние годы вокруг вопросов человеческого поведения и его соотношения с искусством, все это происходит совсем не тихо и не бесшумно — все это происходит очень громко и публично. Но, может быть, это та стадия, через которую нам нужно пройти, прежде чем мы сможем решить, что делать, когда автор книг, которые ты любишь, оказывается человеком, которого ты ненавидишь.

Подробности по теме
Почему нужно читать Дэвида Фостера Уоллеса прямо сейчас?
Почему нужно читать Дэвида Фостера Уоллеса прямо сейчас?

— Вы говорите, что смерть становится буфером, но недавний документальный фильм «Покидая Неверленд» показывает, что даже смерть не сильно смягчает проблему.

— Это правда. И тут нет простых ответов. Я могу решить, что буду читать «Бесконечную шутку», но не буду слушать Майкла Джексона, — а кто‑то другой совершенно искренне может прийти к противоположным доводам. Мне кажется, что нельзя предписать людям, что они должны делать. Эти решения всегда личные — и всегда очень, очень сложные.

— Возвращаясь снова к рассказу — я знаю, что, когда был опубликован рассказ, у вас была собака, а сейчас я вижу, что у вас замечательный пушистый кот. Вы, выходит, сами стали кошатницей?

— Ну мне всегда нравились и кошки, и собаки. Мне кажется, в этом, кстати, и заключается ирония рассказа — то, что кто‑то любит кошек или собак, ничего не говорит об этом человеке.

Да, у меня была собака, я ее очень любила. Но у нее были проблемы с агрессивностью, так что ей нельзя жить в городе. Она сейчас отлично себя чувствует — живет за городом и не особо пересекается с людьми, что ее устраивает. А теперь у меня кот, и я его тоже очень люблю. Он чилловый, любит сидеть дома и вообще дружелюбный тип. (Чешет кота, кот доволен.)

Подробности по теме
Вьет Тхань Нгуен: «Вьетнамцы выиграли войну, но их истории никому не известны»
Вьет Тхань Нгуен: «Вьетнамцы выиграли войну, но их истории никому не известны»