На прошлой неделе прославленный испанский художник Фелипе Пантоне приезжал в московский клуб «НИИ» презентовать свою интерактивную граффити-инсталляцию — в рамках проекта Ballantine’s True Music Series. «Афиша Daily» поговорила с ним о стрит-арте, смерти академизма и Бэнкси.

— Расскажите про ваш проект — почему именно такой работой решили украсить наш «НИИ»?

— Я придумал, как сделать граффити, которое реагирует на звук — и взаимодействует с музыкой. На стену идет проекция (благодаря специально написанной программе она синхронизируется с музыкой. — Прим. ред.) и мэппинг — и все это работает вместе.

В рамках проекта для Ballantineʼs True Music Series я работаю с тремя разными площадками. И идея в том, чтобы мои идеи резонировали с работами местных музыкантов. Это как раз то, чем мы занимаемся в Москве, взаимодействуем с вашим андеграундом. В Чили все немного иначе: мы делаем музыкальный фестиваль, и там я больше работаю над сценой — придумываю проекции и все такое. Это тоже интерактивная работа, но более эфемерная. В Москве мне выдали стену, которая из «НИИ» никуда не денется, — и поэтому я мог на ней рисовать. А в Йоханнесбурге мы придумываем проект с местными продюсерами, о котором я пока не хотел бы рассказывать.

Короткий ролик про путешествие Фелипе Пантоне в московский клуб «НИИ»

— Про вас как художника мы все более-менее знаем, а вот как вы связаны с музыкой?

— Действительно, всю свою жизнь я занимался граффити, а в какой-то момент отнесся к искусству серьезно — и даже пошел учиться, чтобы стать художником. Но всю свою жизнь я также был связан и с музыкой: работал со звукозаписывающими компаниями, сочиняя обложки для альбомов, придумывал музыкальные клипы. Я верю, что музыка — это то, что действительно важно, и намного более важно, чем искусство, — так много людей ее слушают. Поэтому, как мне кажется, вполне естественно хотеть быть частью этого мира, стремиться с ней сотрудничать так или иначе.

— Что за треки у вас сейчас в айфоне?

— Последнее время я слушаю мрачное электронное инди, многие из исполнителей — французы. Мне нравятся Buvette, Agar Agar. Еще люблю серьезный хаус, но еще много латиноамериканских тем, менее подходящих по своей эстетике к «НИИ», — вроде кумбии (латиноамериканский музыкальный стиль. — Прим. ред.).

— Так, а если попрошу вас назвать лучшую песню всех времен и народов, что вы мне скажете?

— «Carmina Burana» — вы, конечно же, знаете ее. Глупый у меня получился ответ — но что делать!

— Вы начинали с уличного искусства, а теперь понемногу завоевываете цифровой мир — со своим замечательным онлайн-конструктором. В связи с этим у меня вот какой есть вопрос: в какой точке своей карьеры вы видите себя сейчас и чем вообще вам больше нравится заниматься — создавать музыкальные видео, придумывать тиражные объекты?

— Я зачем-то стал учиться академическому искусству в Валенсии, и это худшее, что могло со мной случиться. Сейчас моя главная цель — максимально от этого всего освободиться, и вот почему я пытаюсь работать над самыми разными проектами. Я как будто всегда слишком узко смотрел на вещи, работал и как художник граффити, и как академический художник, а теперь мне просто хочется быть свободным, не продумывать заранее серьезных концепций. Вот почему я использую все мыслимые медиа, чтобы достичь этой цели.

— Вы бы согласились со мной, если бы я сравнила ваши уличные работы с хакерской атакой на город, визуальной попыткой его взломать цифровыми помехами, QR-кодами?

— Об этом очень важно думать сейчас, как мне кажется: мы потребляем так много изображений, люди вокруг только и делают, что листают Instagram. И эти большие и заметные рисунки в городе я создаю специально, мне хочется, чтобы их все увидели, на них обратили внимание, чтобы они стали точкой отсчета в мире, где все настолько эфемерно, где мы как будто одновременно и везде, и нигде.

— А ваши выставки чем вдохновлены? Когда я на них смотрю, мне кажется, будто оказалась внутри компьютерной игры.

— Конечно: я думаю, что цифровой век — самое важное, что случилось с человеком после изобретения печати. Своей работой я всегда стараюсь привлечь к этому внимание. Важно говорить о том, до чего сильно все изменилось. Изменился и сам способ производства искусства: не будь у меня компьютера, я бы едва мог делать то, что делаю. А вообще мне хочется, чтобы мой вклад в искусство был такой: я беру последние изобретения, чтобы создать что-то совершенно новое.

© Пресс-материалы

 — Мне очень понравилась ваша цитата о том, что в 12 лет ребенок, который рисует граффити, не понимает, что он занимается искусством. Вы не думаете, что сейчас-то, наоборот, всех манит карьера Бэнкси, сотрудничество с модными дизайнерами?

— Возможно и так, но мой опыт в этом был совсем другой: я начинал не с уличного искусства, а с граффити. А граффити — это игра. Мы просто писали свои имена на стенах, и больше ничего нас не интересовало, ни общество, ни искусство. Единственное, что нас волновало, — чтобы наши имена видели чаще, чем имена других, — и игра эта охватила весь мир. Вот почему я не чувствовал себя художником. А теперь из-за важности уличного искусства, как мне кажется, есть много детей, которые хотят что-то делать на улице. Возможно, они и чувствуют себя художниками — или хотя бы претендуют на это.

— Вам понравился жест Бэнкси на «Сотбис»?

— О, я думаю, это прекрасная история. Конечно, не верю, что «Сотбис» ничего заранее не знал об этом, — мне-то кажется, что все обязательно было спланировано вместе с ними. Но, может быть, я и ошибаюсь. В противном случае просто у устройства должна была бы быть действительно хорошая батарейка, которая смогла бы оставаться в рабочем состоянии три года. Но не думаю, что в мире аукционов это изменит отношение к уличному искусству или еще что-то такое, — это просто было отличное шоу.

Подробности по теме
Картина Бэнкси самоуничтожилась сразу после того, как ее продали на аукционе за 1,4 млн долларов
Картина Бэнкси самоуничтожилась сразу после того, как ее продали на аукционе за 1,4 млн долларов

— Как вы смотрите на то, что происходит с уличной культурой сейчас? Моя гипотеза в том, что из низкой культуры, лоубрау она вдруг резко стала высокой культурой — Верджил Абло как креативный директор Луи Виттона тому показательный пример.

— Все так резко меняется в последние годы. Раньше искусство было намного более элитарным — а теперь можно так легко получить доступ к любой информации. Помните знаменитую фразу о том, что в Азии нет ни одного Пикассо, а в Африке — Моцарта? Теперь все стало намного проще: у всех есть доступ к искусству, каждый может стать художником или хотя бы потреблять искусство намного в большем масштабе. Теперь ты не обязательно должен принадлежать к элите, чтобы стать модным дизайнером, — и можешь, например, родиться в Сирии.

«Сейчас легко можно стать и африканским Пикассо, и азиатским Моцартом»
Фелипе Пантоне
Художник

Поэтому модным домам и нравится с нами работать — мы отражаем свое время, и больше ни для кого нет разницы, откуда мы пришли — с улицы или откуда-то еще. Важно, делаем ли мы что-то классное и современное.

— Что на вас сегодня надето?

— Толстовка моей граффити-банды, а кепка — обычный Nike.

— Вещи вообще важны для вас?

— Хороший вопрос. Для меня намного важнее идеи: я думаю, всегда есть разница между тем, что вам нужно, чего вы хотите и что у вас уже есть. Важнее, конечно, то, что вам нужно.

— Вы чувствуете себя немного суперзвездой после всех больших проектов? В конце концов, сотрудничество с Palais de Tokyo уже чего-то стоит.

— Совсем нет: давайте-ка я вам расскажу одну историю. Однажды мной очень хотел заниматься один продюсер, но он мне сказал, что мечтает превратить меня в рок-звезду. И я сразу сказал ему «до свидания». Это действительно меня вообще не интересует: самое классное в том, что я никому не показываю свое лицо, в том, что даже если вдруг я стану известным, меня никто так и не будет узнавать на улицах.

— Как это вам, кстати, удается — не раскрывать свое лицо все это время?

— Честно говоря, нет никаких проблем — если вдруг вижу, что кто-то снимает меня на открытии моей выставки, то просто иду к человеку и прошу не публиковать фотографию со мной. Ну и сам не выкладываю свои фото в соцсетях.

— Один из кураторов вашей выставки в Брюсселе назвал вас Пантон Цунами. Вы согласны с таким определением?

— Да, я что-то про это читал. Но кураторы все время что-то придумывают такое, даже не знаю, как это комментировать. Им просто нужно что-то говорить людям. А я просто делаю свое дело. Ну окей, я делаю довольно много своих дел, вот и все.

— Как устроен ваш день, кстати? Кажется, что вы ведете тысячу проектов одновременно.

— У меня есть команда. Почта отнимает мою жизнь по-прежнему, но я стараюсь доверять все, что не требует моего участия, людям, с которыми работаю. Росписи стен идут невероятно медленно — и те сложные участки, которые требуют моего непосредственного участия, я расписываю сам, но все остальное, вроде черных квадратных фрагментов, делегирую остальным. Так моя работа делается быстрее — и я могу больше фокусироваться на создании нового.

— О каком проекте вы мечтаете?

— Вы же видели полет Илона Маска? Вот это было бы здорово: я мысленно умоляю его в следующий раз взять меня с собой. Я бы точно отдал пару лет своей жизни, чтобы слетать в космос.

— Каким был самый странный предмет, на котором вы рисовали? Я видела разрисованный грузовик и машину.

— Можем продолжить говорить о средствах передвижения: я рисовал на кораблях, мотоциклах, поездах. На космических кораблях и самолетах пока нет, хотя собираюсь это сделать в самое ближайшее время: один богатый парень из Бразилии просто помешан на авиации. И вот он строит собственный самолет — полетит в Канаду за двигателем, соберет корпус в США, а затем перегонит его ко мне в Испанию, чтобы я там его разрисовал. Неплохо, да?

— Как вы вообще работаете с городами? Меня поразил тот факт, что вы, например, рисовали в Палестине. На вас вообще что больше влияет: город или конкретное место?

— Обычно в своих работах я говорю о глобальном и настоящем времени. Мне не так важно, где я действительно нахожусь в данный момент — в Марокко или Нью-Йорке. Я пытаюсь говорить скорее с поколением в целом, чем с городом Москвой, например. Хотя, конечно, выбор места влияет и на выбор работы.

— После того, как вы придумали новый дизайн для бутылки виски, не могу не спросить — какой у вас любимый коктейль?

— Очень люблю «Московский мул»: с лаймом, мятой и имбирным пивом.

Подробности по теме
Чем запомнился художник Александр Жунев
Чем запомнился художник Александр Жунев