перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Родная речь Захар Прилепин: «Я чувствую живую радость, оттого что опять вызвал бешенство»

Писатель и публицист ­Захар Прилепин — о своем новом романе «Обитель», либеральной общественности, мировом правительстве и Сталине.

Книги
Захар Прилепин по-прежнему живет в Нижнем Новгороде и в Москву переез­жать не собирается: чтобы дать интервью «Афише», писатель сделал остановку в Москве по пути из Ноябрьска в Париж

Захар Прилепин по-прежнему живет в Нижнем Новгороде и в Москву переез­жать не собирается: чтобы дать интервью «Афише», писатель сделал остановку в Москве по пути из Ноябрьска в Париж

Фотография: Владимир Васильчиков

  • «Обитель» целиком про жизнь лагеря на Соловках в 1920-х. Почему вдруг? У вас же до того все было сплошь про современность.
  • Несколько лет назад мой товарищ Саша Велединский предложил мне доехать до Соловков — потому что нашлись люди, которые хотят фильм с участием монастыря, причем неважно, какой эпохи. Мы прожили там неделю, раздумывали, в какое время поместить действие текста, который я, возможно, напишу. Основных вариантов было два: XVII век — я немножко больной по XVII веку, мне кажется, там какие-то важные вещи просматриваются для понимания, пышно говоря, русского пути, — ну и, естественно, сразу всплыли советские лагеря. Итоговый выбор был обусловлен тем, что я с детства увлечен Серебряным веком. Я оттуда возвожу свою генеалогию — и человеческую, и литературную, я помешан на поэзии декадентов, символистов, имажинистов, это пространство моего словаря, это мое время, мои титаны, полубоги и демоны. После того как мы туда съездили, я стал заниматься другими вещами, но однажды приехал в Москву, остался у Саши ночевать, и он меня спрашивает: «Ну что, придумал что-нибудь?» И я с лету, почти не размышляя, говорю: «Да, придумал», — и совершенно экспромтом выдаю некий сюжет. Его канва в итоге в книге и осталась. Саша сказал: «Отлично». Решили, что я напишу какой-то рассказ или маленькую повесть — этот разговор состоялся где-то 4 года назад.
  • Там же 800 страниц в итоге.
  • Да. Ну я стал вовлекаться в историю, она обросла подробностями, героями… Вообще, я же въедливый. Я обложился литературой, заказал все, что можно, мемуары, документы, вплоть до экономических отчетов о том, как монахи вели хозяйство, истратил на это кучу денег, превратил свой дом в библиотеку Соловецкого монастыря фактически. Выяснилось, кстати, что ни одной художественной книги про Соловецкие лагеря никто не написал — может быть, причина в том, что там было не так много людей, как кажется. Мы ведь думаем, что там миллионы сидели, а в 1920-х, о которых речь в романе, там было максимум 6–9 тысяч человек. В 1930-х нагнали несколько десятков тысяч, но все равно людей через Соловки прошло меньше, чем через сталинские лагеря. Конечно, я ни в коем разе не собирался выступать в качестве адвоката лагерей, боже упаси. Но надо понимать, что в 1920-х это все-таки был еще не тот шаламовский кошмар, еще была романтическая установка на возможность перековки человека, и там наряду со всякими зверствами происходили вещи совершенно фантасмагорического толка.
  • Я как-то не уловил все-таки, в чем связь с Серебряным веком?
  • Она прямая. Мы как-то с Быковым общались, он спрашивает: «Пишешь роман? Собрался лагеря оправдывать?» А это было как раз после «Письма товарищу Сталину» (статья Прилепина, написанная в форме письма российской либеральной общественности Сталину. — Прим. ред.). «Бог с тобой», — отвечаю. Он говорит: «Ну чего тогда, это будет последний аккорд Серебряного века?» Я с тех пор так и говорю, что «Обитель» — это последний аккорд Серебряного века. Все это первое поколение советских лагерников — оно, конечно, во многом из московских и петербуржских салонов. Это люди, которые сначала переместились в хаос гражданской войны, а потом — например, на Соловки.
  • Насколько вам важны были традиции лагерной прозы? Шаламов, Солженицын?
  • Мне было важно сверить ощущения, конечно. Я перечитал всего Шаламова, «Архипелаг ГУЛАГ». Но я совершенно четко для себя понял, что тут и лагерь другой, и акценты другие. Это не те лагеря. И если меня кто-то будет ловить за лацкан…
  • Будет.
  • Я понимаю. Так вот — у меня все книги, все документы, все имена, все ссылки сохранены, и, если меня кто-то в чем-то попытается уличить, я докажу, что прав. Да, тема чудовищная, болезненная, страшная. И было бы стыдно, если бы я пытался фантазировать и как-то симпатично и розово все это описывать. Поэтому везде, где проявляются вещи, которые могут нас удивить, — у меня все строго по цифрам, все ходы записаны.
  • Я, вообще, про лагерную прозу скорее в смысле языка спрашивал. Там проскакивают же какие-то солженицынские словечки типа «волглый»; мне довольно часто еще Платонов мерещился.
  • Ну Платонов — это само собой; если ты перемещаешься в ту языковую стихию, ты никуда от него не денешься. Хотя Платонов — не мой писатель, я никогда не чувствовал физического растворения в его прозе. А что касается Солженицына — наверное, мы оба с Александром Исаевичем любим словарь Даля. На самом деле, чтобы войти в ощущение языка, я скорее читал дневники — Пришвина, Соколова-Микитова, вообще все, что попадалось: в романе же речь разная, потому что люди очень разного социального статуса друг с другом общаются. Ну и кроме прочего — там же издавались соловецкие журналы, я их прочитал все от корки до корки. И, кстати, удивился, что сама языковая сфера с тех пор не так сильно изменилась. То есть, допустим, слова «секс» и «сексуальный» — в романе их нет, а в соловецких журналах они появляются. И таких примеров были десятки, но я их все равно вымарывал, потому что глаз-то зацепится, скажут, что такого не было; ну и я решил, что не буду лишнюю работу себе придумывать.
  • «Обитель» — сугубо исторический роман, или он как-то с современностью рифмуется?
  • Когда пишешь такие тексты, надо избегать рифмовок. Я часто замечаю такое лукавство в исторических романах — автор знает о том, что будет после, и его герои начинают предсказывать то падение советской власти, то скорую войну… Я много читал мемуаристику, там никаких сверхпрозрений ни у кого не было. Так что у себя, если рифмы и появлялись, я их вырезал. И я в итоге достиг ощущения растворенности в эпохе. За три года почувствовал себя в хороводе всех этих лиц. Они начали как бы оживать, обращаться ко мне с какими-то просьбами… Я был таким полубогом на побегушках, как будто их владельцем. Хотя всегда считал это ужасным кокетством — ну как так, как герои могут с тобой общаться, все это ерунда. Но тут у меня и правда было ощущение, будто я вернул эту жизнь.

Захар Прилепин время от времени снимается в клипах дружественных рэперов — здесь, например, члены рэп-группировки правого толка «25/17» долго едут куда-то с топорами наперевес, а в результате оказываются у него на даче

  • У вас же там получается практически матрица плутовского романа, герой бесконечно попадает в какие-то странные приключения. Это потому, что вы кино в уме держали?
  • Да нет, скорее, у меня просто такая писательская походка. Я стараюсь, чтобы все оживало, двигалось, было абсолютно зримо. И мне кажется, этот парень там очень органично передвигается, мне даже не приходилось делать каких-то специальных усилий, чтобы его куда-то сдвинуть, никаких швов я у себя не замечаю. И похожие истории правда происходили со многими лагерниками. У одного моего друга-критика знакомый дед сидел в советских лагерях и в немецких — и говорил, что отличались они тем, что у нас (даже на позднем этапе) всегда присутствовала некая щель, куда можно было завалиться. В отличие от немецкого порядка с его четкой структурой, российская действительность — она щелястая. Даже если почитать трезво мемуары Лихачева — он пишет, что там оставалось время для творчества, он там составил словарь мата, написал несколько работ публицистических. Я, кстати, там в одном месте даже пародирую лихачевские мемуары, потому что он немного приврал. Ну то есть не приврал — лагерь ведь полнится слухами, так называемыми парашами. Я сам такое наблюдал, когда был в Чечне: приходят и говорят — соседнюю бригаду всю убили, ее больше нет, а потом выясняется, что погибло три человека. С лагерями то же самое — там же не было никакой информации, потому иногда появлялись истории совсем чудесного толка. Скажем, Солженицын где-то пишет, что чекисты сожгли в костре 40 человек. Ну это абсурд дикий, никогда ты не сожжешь сорок человек в костре. А просто изначально кто-то кому-то ногу опалил, и дальше это выросло в фантасмагорию. Я попытался со всем этим разобраться документально, основываясь на фактах.
  • Так или иначе, но все равно ведь попытка перековки человека закончилась неудачей.
  • Да, безусловно. Закончилось все чудовищным зверством. Но задача такая была поставлена, и они пытались ее решить. Людей в лагере изначально собирали не для того, чтобы их уничтожить, я готов все это на пальцах доказывать. Вот есть пресловутый очерк Горького о Соловках, за который его до сих пор костерят. Но я понимаю уже сейчас, что он что-то приукрасил, что-то увидел в розовом свете, но ничего не наврал.
  • У вас главный герой — такой человек без свойств, мы про него почти ничего не знаем.
  • Да, это голый человек, без идеологии, без четко проявленных черт — и доведенный при этом до некой крайности. Я это сделал осмысленно. Герой должен был быть голым человеком, но при этом русским.
  • А черты русского характера — это какие?
  • Равнодушие к собственной судьбе. Такая амбивалентность, когда страсть и бесстрастность, богохульство и внутренняя религиозность существуют одновременно — и в разных обстоятельствах проявляется разное. Мир не является объектом его рефлексии, он просто в нем существует. Русский человек как типаж не пребывает в том состоянии, которое описано в романах Достоевского. Люди — они… плывут. И ведь никакого перерождения русского человека вследствие этой чудовищной гулаговской истории не произошло. Это же один из самых страшных воплей либеральной общественности: гребаный народ, ты столько пережил, тебя гнобили в лагерях, били, кромсали, а ты снова пребываешь в тех же иллюзиях и не собираешься меняться. Я думаю, что русская история статична. Русский человек неизменен — в этом и есть залог его существования. И в бессердечии, направленном в первую очередь к самому себе. Это можно назвать жертвенностью, если ты любишь русских людей, если не любишь — можно назвать нецензурным словом.
  • Раз уж вы сами завели речь про либеральную общественность. Вы же этим «Письмом к товарищу Сталину» с ней окончательно размежевались в прошлом году, по сути. Вы имели в виду такую цель, когда его писали?
  • Не имел в виду, нет. Было просто какое-то заблуждение моих симпатизантов в отношении меня. Я с того момента, как начал что-то делать для «Лимонки», написал уже сорок таких писем товарищу Сталину, это все рассыпано по моим текстам. И когда я общался с Петей Алешковским, с Дуней Смирновой, они говорили что-то вроде: «Захар, ну ты же нормальный мужик, мы говорим на одном языке, у нас общие культурные коды, ну бросай ты своих нацболов». Я был не против: да, у нас общие культурные коды, но это не означает, что они остаются при своих взглядах, а я от своих отказываюсь. А у них такой сложился негласный договор — что я должен быть такой же, как они. Это письмо я написал даже не от раздражения, а от такого чувства утомительного недоразумения, накопленного с 1993 года. По сути, это письмо написано в моей голове уже тогда — просто тут оно нашло себе форму, как стихотворение: пришла в голову строчка «мы всем обязаны тебе, будь ты проклят» — дай, думаю, напишу текст.
  • А почему вас так заботит эта либеральная общественность? Каждое второе ваше высказывание посвящено тому, что вы ее в чем-то разоблачаете.
  • Она меня не заботит, это просто вошло в привычку. Ну да, часть моего сознания посвящена этой бесконечной шахматной партии — в которой, впрочем, давно уже ничего не меняется. Но ведь не только моего — точно так же эта партия привлекала и Достоевского, и Гоголя, и Чехова, и Булгакова, всю русскую классику. И я бы не сказал даже, что меня эта партия так уж интересует, — скорее это просто хороший источник вдохновения, точка отсчета. Вот, знаете, у Проханова году в 1993-м спросили, как он пишет свои сумасшедшие передовицы, он ответил: «Я просто включаю телевизор на 15 минут». Вот у меня вместо телевизора либеральная общественность.
  • Ну сейчас уже телевизор разговаривает передовицами Проханова. И ваши колонки, в общем, с литературной точки зрения отличаются от передач Дмитрия Киселева, но вектор-то пугающе похожий.
  • Мне об этом Аня Старобинец писала — у меня самого телевизора нет, честно, я не знаю, что он там говорит. Я ей отвечаю: Аня, ты же знаешь моих родителей! Мои родители — это Лимонов и Проханов. Моим взглядам двадцать лет. Я это всю жизнь говорю. Положим, кто-то повторяет мою риторику в телевизоре — но либеральная общественность повторяет риторику Новодворской двадцатилетней давности, да? И они по этому поводу не особенно переживают.
  • Ну а кто вообще имеется в виду под либеральной общественностью? Вы кого этим понятием обозначаете?
  • Тут все очень просто. Ядром либеральной общественности являются люди, которые поддерживали распад Союза в 1991 году, которые в целом приняли расстрел парламента в 1993 году, которые работали в средствах массовой информации против федеральных сил во время чеченской кампании, которые были настроены истерично по поводу грузинских событий. Они считают распад СССР благом, считают либеральную экономику благом и так или иначе придерживаются изрядно, на мой взгляд, мифологизированных европейских ценностей.

Прилепин и сам склонен к музицированию — вот здесь он, натурально, поет

  • Эти люди сейчас и так находятся в положении проигравших. Зачем с ними бороться?
  • Еще совсем недавно они в такой позиции не находились. Да и сейчас ситуация двоякая. С одной стороны, проигравшие. С другой — среди людей 80-х годов рождения мой друг Сергей Шаргунов, например, является белой вороной. Так или иначе, 90% столичной продвинутой молодежи, весь культурный истеблишмент, СМИ, глянец, какие-то правильные радиостанции — вся эта площадь занята либеральной интеллигенцией. В 90-х годах я реально чувствовал себя в гетто. Те взгляды, которые мне близки, были под спудом. Понятно, что это чувство, что ты в гетто, оно сейчас уже пролонгировано чересчур — ну это наследственное, надо это изживать.
  • Ну а с чем вы связываете то, что образованная продвинутая молодежь разделяет либеральные ценности?
  • Иллюзии. Первая моя статья про украинские события называлась «Пустите Украину в Евросоюз», потому что людям надо это на своей шкуре испытать. Не уверен, что они сделают правильные выводы, но — безусловно, это уже не та Европа, ценности ее не те…
  • Не те в сравнении с чем?
  • Не те, как они были нам представлены. Кормильцев про это еще в 80-х написал, просто никто не понял тогда, — гудбай, Америка, нам стали слишком малы твои узкие джинсы. Я же езжу по Европе, я вижу, какое там жесткое табу на самые разнообразные темы, как там сложно разговаривать, как тебя в Германии, во Франции, в Англии можно заткнуть на раз. Самый смешной пример: в Германии продали 300 тысяч экземпляров карреровской биографии Лимонова, она стала бестселлером, при этом ни одной книжки самого Лимонова на немецком нет. Я спрашиваю: «А чего, а почему так?» Мне отвечают: «Все знают, что он фашист, поэтому это не может быть издано никогда». Ну вам это не напоминает историю с Пастернаком — не читал, но осуждаю? Там колоссальное количество табу. Беляков в «Гумилев, сын Гумилева» тоже пишет, что учение Льва Гумилева в Европе под негласным запретом, оно не может там существовать, потому что любые рассуждения о взаимоотношениях этносов и тем более о главенстве одного и меньшем качестве другого в принципе не рассматриваются никогда.
  • Ну а разве здесь нет табу? Вот вы, когда история с опросом «Дождя» была, сказали, что вы за сохранение табу, в частности, в связи с блокадой Ленинграда и Великой Отечественной войной. Но тогда получается, что для вас табу — блокада, а для каких-то других людей табу — это Сталин, и…
  • Сталина навязала в качестве фигуры пресловутая либеральная общественность. Я бы вообще о нем молчал, если бы каждый день не повторяли, что Сталин — это Гитлер, и Путин — это тоже Гитлер. Пускай не будет никакого Сталина, пускай это будет нашей личной национальной трагедией, о которой мы будем тихо молчать, как многие нации молчат. Я не слышал, чтобы во Франции обсуждали алжирский геноцид — вот есть у них внутренняя трагедия, они понимают, что накосячили. Давайте и мы будем к этому корректно относиться, потому что для меня сравнение Советского Союза с фашизмом — это тоже табу.
  • Я, вообще, к тому и вел. Либо есть табу, либо нет — и тогда можно и Сталина обсуждать, и блокаду Ленинграда.
  • Давайте обсуждать холокост.
  • Я не против.
  • Ну нас просто съедят тогда. Для меня холокост — это табу. Да, мы понимаем, что количество жертв увеличено в несколько раз, и сами евреи это понимают. Но я против того, чтобы это обсуждалось. 3 миллиона или 6 — не имеет значения, это в любом случае чудовищное преступление против человечества, но, если это доказывать с утра до вечера, начнут подтачиваться какие-то основы морали. Вот так и сравнение СССР с фашизмом для меня подтачивает основы морали нашего национального естества.

Что «Афиша» писала о Прилепине

  • 2005«Патологии»
  • 2006«Санькя»
  • 2007«Грех»
  • 2011«Черная обезьяна»
  • 2012«Восьмерка»
  • 2005
    «Патологии»
    Лев Данилкин: «Это «пацанская проза» — с сапогами, казарменными разговорами про баб и особенно тщательно прописанными сценами возлияний; понятно, почему нижегородский филолог-омоновец и реальный фронтовик Прилепин уже успел обзавестись репутацией поставщика «окопной правды» чеченской войны и натуралиста; однако ж автор не так прост, как кажется».
  • 2006
    «Санькя»
    Лев Данилкин: «Похоже, для Прилепина борьба с «гладкописью» — момент, существенный сам по себе; для него важно все время насиловать язык, держать градус, вышибать из текста «литературность», которая, не исключено, воспринимается им как своего рода стилистический аналог социальной чуждости, буржуазности».
  • 2007
    «Грех»
    Лев Данилкин: «Факт остается фактом: чем однороднее, внятнее прилепинские рассказы, тем лучше, чище у него получается; чем «многоплановее», «метиснее», чем больше он озабочен трансляцией некоего чувства, а не собственно истории — тем претенциознее, хуже получается. Сюжеты съедают друг друга, и остаются одни «витамины».
  • 2011
    «Черная обезьяна»
    Лев Данилкин: «До «Черной обезьяны» неясно было, что такое Захар Прилепин; многие прежние его вещи страшно резали ухо. «Черная обезьяна» — расчет за все выданные ему авансы. Она целиком (ну почти, за исключением разве что вставных новелл) очень хорошая, с внутренней музыкой проза».
  • 2012
    «Восьмерка»
    Лев Данилкин: «ЗП — не просто литтехнолог, специализирующийся на характерах и сценах насилия. Ему удается нечто гораздо большее — схватить, прости господи, саму сущность, прости господи еще раз, русской жизни».


  • Мы же говорим по большому счету о мире фейсбука. Даже либеральных — положим, назовем их так, хоть это и неточно, — медиа осталось полторы штуки.
  • Это затаенные, очень мощные силы, которые диктаторски настроены и при любом изменении ситуации возьмут свой реванш, это совершенно очевидно. Там мощнейшее, подготовленное поколение 80-х годов. Мало какая идеология может вывести на улицы в Москве 70 тысяч человек единоразово.
  • Ну там все-таки не идеология выводила по большому счету.
  • Идеология, все нормально. Они тут же увели Болотную площадь у всех остальных и окрасили в свой цвет. Вот это, кстати, было первым моим серьезным разочарованием — я-то думал, что дело общее, а оказалось, что это их дело, не наше. «Давайте, ребята, мы вами тут порулим, мы же тоже за хорошее, как и вы». А я за другое хорошее! Ну они просто увели от нас протест и его приватизировали.
  • Вас не смущает, что в вашем диалоге с либералами нет никакого конструктива? Вы им предъявляете, они вам. Толку-то.
  • Диалога не может быть в принципе, потому что мы друг с другом не сражаемся. Я письма пишу не либералам, меня не очень интересует, как они их прочитают. Ну я чувствую живую радость, оттого что опять вызвал бешенство, но это для меня просто такой эксперимент. Я понимаю, что у большого количества бенефициаров (есть же такое слово?), которые управляют всем этим культурным процессом, я вызываю бешенство, но при этом я пишу такие тексты, что вы меня не затрете, я все равно буду. Но это моя личная забава, а в целом я обращаюсь не к ним, а к вашему поколению, к следующему, к этим 70–100 тысячам человек, которые выходят на площадь. Я пытаюсь объяснить, что клево — в нашу сторону двигаться, что мир будет леветь.
  • А как конкретно Россия может в эту левую сторону двинуться в текущей ситуации?
  • Я надеюсь, что крымская история даст некий жесточайший революционный импульс внутрь страны, чтобы она видоизменила свое существование.
  • В смысле — сепаратистский импульс?
  • Нет, я говорю про санкции. Они пока на словах только, но вообще это многообещающая история. Капиталы потекут обратно в Россию, все бабло, которое они 20 лет отсюда вывозили, будет вброшено в российскую промышленность, и часть проблем, которые меня интересуют, будет решена. Откроются новые производства, люди получат новые рабочие места, это даст демографический эффект, давно необходимый России. Понимаете, меня свобода волнует чуть в меньшей степени, мне писать не мешал никто никогда. Для меня два самых больных вопроса — это география и демография. И я вижу сейчас шансы для их решения. А уж третьим пунктом можно будет заняться вещами, связанными с публичной сферой.
  • Ну вам писать не мешают, а вот группам «Ляпис Трубецкой» и «Океан Ельзи» петь мешают, например.
  • Это очень глупые издержки. Тем более что ситуация совершенно зеркальная. Там Мацуев не приехал в Киев, Башмета лишили звания профессора Львовской академии. Мы сейчас с Учителем должны ехать в Киев на презентацию фильма «Восьмерка», я не уверен, что нас там очень ждут, тем более что Учитель вообще подписал это письмо.

Фильм «Восьмерка», если верить пресс-релизам, рассказывает о четырех друзьях-омоновцах — «современных мушкетерах», «настоящих патриотах», которые схлестнулись с «бандой, терроризирующей весь город». На Украине от его проката уже отказались.

  • А вы почему не подписали?
  • Мне и не предлагали, я человек ненадежный. Если бы предложили, я б тоже не подписал. Я люблю … [выступать] в одиночку.
  • У вас недавно был текст про то, как в Европе сейчас специально подавляют традиционные семейные ценности, чтобы бороться с перенаселением, зацепило словосочетание «мировые элитарные клубы». Они, по-вашему, правда существуют?
  • Конечно. Понятно, что это отчасти стихийная вещь, не то чтобы 10 масонов сидят под покровом ночи и принимают решения. Но клубы существуют — и в либеральной российской прессе, и в литературе. Я сам работал в СМИ, в пиаре, я понимаю, как это делается. Когда Кириенко у нас в Поволжье был полпредом, я участвовал в нескольких кампаниях — когда мочили кого-нибудь, я с радостью подключался, потому что они мне все неприятны были. И вот у Кириенко была некая тусовка, он вообще был продвинутый тип, — Щедровицкий, Глазычев, все они были в этом кругу, и я видел, что какие-то вещи происходят вполне рукотворно. И говорить, что их нет в мире и весь мир — это свободная стихия, — ну это ерунда. Мы же знаем, что в экономике это не так, что Евросоюз дрючит всю Восточную Европу, — и что же, в идеологии этого нет? Вся эта гомосексуальная проблема, которая меня волнует в десятой степени, — ну в течение двух лет произошел такой мощнейший всплеск! Просто так он не мог произойти. В 2005 году в Европе такой ситуации не было. А когда я сейчас приезжал в Финляндию, кажется, мне сказали, что идет массовый исход из лона католической церкви, потому что она не благословляет гомосексуальные браки. Ну это бред какой-то! Католической церкви гораздо больше лет, чем журналу GQ, например, почему она должна, задрав рясу, куда-то бежать?
  • И все-таки: вы правда думаете, что кто-то сел и решил, что во избежание перенаселения мы сейчас будем разрушать традиционную семью?
  • Нет, конечно, никакой единой силы. Но есть самые разные клубы, но в том числе одно из решений подобного толка было принято. Как некогда были приняты решения касательно Советского Союза. Есть эти ролики в ютьюбе, где люди из определенных лож в каких-то интервью все это открытым текстом произносят.
  • Лож? То есть все-таки масоны?
  • Я не знаю, какие там ложи, но там сидит серьезный человек с хорошей бородой, который подробно объясняет, что нужно сделать с человечеством. Понятно же, что ситуация имеет некие организационные ресурсы. Ну вот кто берет и начинает собирать подписи лауреатов Нобелевской премии? Это же кто-то делает? Или они сами вдруг собрались и сказали: «Какой ужас творится в России, давайте напишем письмо». Есть конторы, которые этим занимаются, эти конторы достаточно весомы. Давайте честно себе признаемся: просто так ничего не появляется. Вы же не думаете, что Табаков позвонил Башмету и сказал: «Давайте напишем письмо в поддержку действий России в Крыму».
  • Ладно. А какова во всей этой непростой ситуации функция писателя? Он ведь сейчас не занимает той же позиции, что во времена Достоевского?
  • Я думаю, что занимает, никаких потерь в этом смысле нет. И даже наоборот — с каждым годом литература все больше набирает вес. Я вижу огромные плакаты Улицкой, Рубиной; Проханов в каждом городе собирает по огромному залу. Я в Питере собирал практически стадион, три тысячи человек, люди по билетам пришли — за день до меня там выступала Валерия, на следующий день — Олег Митяев. Смотрите, кто возглавлял митинги на Болотной? Быков, Олег Кашин, Лева Рубинштейн — литераторы. У Лимонова — тоже литератора — свой митинг. На Поклонной стоят Проханов, Поляков и Кургинян. Ни в одной стране мира такого нет, чтобы писатели и публицисты могли собрать многотысячный митинг. Поэтому значение литературы сверхвелико, я думаю, что влияние больше, чем в пушкинские времена.
  • Но тогда этим интересовалась еще и власть. Вам, наверное, Путин по телефону не звонит.
  • Не звонит. Но я думаю, что они в курсе. Я все больше убеждаюсь, что какое-то внимание они на это обращают. Собственно, есть история, которую я совершенно не скрываю. Имела место быть встреча с Путиным. Мне предложили поехать, я ответил, что не хочу. Перезвонили еще раз — я опять сказал, что не хочу. Потом позвонили уже из администрации: «Будь добр, тебе нужно туда прийти». Я говорю: «Ну я же что-нибудь дурное спрошу». «А ничего страшного, — отвечают, — ты, главное, приходи». Ну я пришел, спросил про Тимченко и про все остальное, был огромный скандал. Мне две недели не перезванивали, я думал — все, отношения порваны навсегда. А через две недели звонят и говорят: «Захар, мы в восторге, спасибо, что ты пришел. Ты нас спас, потому что требованием центрального персонажа этой истории было, чтобы появился Захар Прилепин».
Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить