перейти на мобильную версию сайта
да
нет

«Интеллигенция закончилась как историческое явление»: интервью Людмилы Улицкой

В конце октября вышел новый роман Людмилы Улицкой «Лестница Якова». Олег Кашин поговорил с писательницей о семейных сагах, судьбах русской интеллигенции и последней Нобелевской премии по литературе.

Книги

Фотография: Сергей Сараханов

Этот материал впервые был опубликован в ноябрьском номере журнала «Афиша»


  • Вопрос о нобелевском лауреатстве Светланы Алексиевич сейчас задают всем российским писателям, но если задавать его вам, то возникнет дополнительная дву­смысленность. Понятно, что вы не станете говорить, как Захар Прилепин или Сергей Минаев, что Алексиевич плохая писательница и что решение Нобелевского комитета кажется вам политизированным. Но и дежурного «я рада за Алексиевич, она прекрасный писатель» от вас слышать тоже не хочется. Из писателей России вы, наверное, сейчас первый, кто мог бы получить Нобелевскую премию: соотношение известности в мире, художественных качеств и гражданской позиции у вас в этом смысле идеальное. И хочу спросить: вот именно с позиции конкурента как вы оцениваете успех Алексиевич? Нет ли у вас писательской или человеческой ревности к ней? Ее документальный жанр — считаете ли вы его таким же достойным, как классическая проза? Дали ли бы вы ей Нобелевскую премию?
  • Cпасибо, вопрос хороший, потому что сложный. И для меня это не вопрос о том, достойна Светлана Алексиевич премии или не достойна. Присудили, следовательно, Нобелевский комитет счел достойной. И точка. Но благодаря этому выбору, который назревал несколько лет, я сделала то, что давно уже собиралась сделать, но руки не доходили: прочитала завещание учредителя премии, Альфреда Нобеля, изобретателя динамита, которым разгрохали половину существующего мира. Эта история — великая, потому что к старости лет изобретатель и промышленник основывает фонд, чтобы поощрять людей, которые принесут «наибольшую пользу человечеству». Так в человеке работает страдающая совесть. Что же касается литературы, то премию надлежит по завещанию Нобеля давать тому писателю, который наиболее достойно «выразит человеческие идеалы». Обратите внимание — искусство как таковое господина Нобеля совершенно не интересует. К старости он становится идеалистом. Принимая во внимание динамит, это грандиозно. Идеалы Светланы Алексиевич простые и позитивные, всему миру понятные. То, что взгляд Нобелевского комитета упал в сторону России, тоже понятно: слишком много «не простого и не позитивного» происходит сегодня на нашей земле и в нашем обществе. Книги Светланы Алексиевич принадлежат к тому жанру литературы, который не всеми воспринимается как собственно литература. Но в целом ее серия — многолетний подвиг журналистской работы, отчаянной, временами опасной работы «на передовой линии». Она ищет правды о жизни нашего народа, она взывает к совести — это высокая цель. Но у литературы, строго говоря, такой цели нет. В Нобелевке по литературе изначально заложен динамит: у литературы нет задачи «отражать человеческие идеалы». У нее, как и у искусства в целом, нет вообще никаких задач, кроме свидетельства человеческого присутствия в мире. Критерий нобелевский, таким образом, прекрасный, но наивный. Теперь что касается нобелевской «пользы человечеству». Сорок пять лет назад премия была присуждена Солженицыну за «Архипелаг ГУЛАГ», великий подвиг и великую книгу. Масштабы не сопоставляем. Мир прочитал эту книгу и содрогнулся. А в нашем отечестве? Тоже прочитали. И что? Что усвоил наш народ, если через полтора десятилетия после этой ошеломляющей энциклопедии советских лагерей пошел и дружно проголосовал за человека, воспитанного в недрах КГБ, плоть от плоти этой сатанинской организации… В рамках главного критерия (человеческих идеалов) — с награждением Светланы Алексиевич все в полном порядке. Хочу напомнить для уточнения, что Владимир Набоков этому критерию, по мнению экспертов, не соответствовал. На этом закончу. Светлана Алексиевич не хуже нас с вами понимает, что как писатель она уступает «не нобелированному» Набокову. Но критериям комитета соответствует она, а не гений, который ни слова об идеалах не сказал. Да, о ревности и зависти. Зависти точно нет. Я узнала о присуждении премии Алексиевич из звонка моего старшего сына. «Поздравляю,— сказал он,— можешь спать спокойно, ты выбыла навсегда из числа претендентов». И мы немного повеселились по этому поводу. Что же касается ревности — интересная тема. Меня давно занимает ее соотношение с любовью. Об этом можно подумать и поговорить за чаем.
  • О «Лестнице Якова» вы говорите как о последнем своем романе. Я не спрашиваю — почему, я спрашиваю, насколько вы сами считаете это возможным — просто взять и перестать писать романы. Вы собираетесь запрещать себе писать? Как?
  • Я любила писать рассказы. И писала лет десять. Потом возникла тема, которая рассказом никак не могла быть разрешена. Написала роман «Медея и ее дети». Это было очень трудно. Роман — непосильная для обычного человека вещь. Ну для меня, во всяком случае. Каждый раз после того, как я заканчивала роман, я говорила себе: все, это задание выше моих возможностей, но это просто наваждение, меня туда засасывает, я дотягиваю до конца, и это всегдашний мой образ: я спринтер на стайерской дистанции. Над «Даниэлем Штайном» плакала: почему нет на свете сильного мужика с талантом и твердой рукой, который это напишет? Почему я должна этот ужасный груз тянуть? Когда я писала «Зеленый шатер», пыталась облегчить себе жизнь, собрав роман из рассказов, построить такой фасеточный глаз. В каком-то смысле удалось. Только легко все равно не получилось. «Лестница Якова» тоже вынужденный роман. Открытая мною переписка деда с бабушкой увлекла в такое пространство, что я опять туда провалилась, четыре года жизни эта история длилась. Закончилась. Я себе ничего не запрещаю — сейчас я свободна. И менять эту свободу на рабство ужасной, непосильной работы я не хочу. Мне хотелось бы написать одну пьесу, давно придуманную, одну условно детскую книжку, а главное — прочитать много книг, которые штабелями стоят у кровати «до лучших времен». Думаю, может, меня ожидает счастливая судьба читателя? Хорошо бы.
  • Семейный жанр — это эпос или нет? Можно ли без искажений описать национальную историю с семейной точки зрения? Вообще, история России с точки зрения человека, а не государства, как она должна выглядеть? И как бороться с тем, что человек сам приучен смотреть на себя с какой угодно точки зрения, кроме собственной?
  • Конечно, эпос. Возьмите исландские саги. История нескольких семей. Я когда в Исландию попала, мне показали место, где жили герои «Саги о Гисли» и «Саги о Ньяле». С точки зрения генетика, Исландия — чистый клад. Там 270 тысяч населения, и все потомки десятка-двух людей, которые одновременно герои саг. Вот у них история вытекает из семейных отношений с большой прозрачностью. Для России такое практически невозможно — огромная смесь племен, укладов. Какая может быть национальная история с семейной точки зрения? Сто разных историй! Вот у Фазиля Искандера одна история, у молодой писательницы Гузель Яхиной другая история. История, которую вы найдете в романе «Лестница Якова», третья. Это разные национальные истории в рамках огромной империи. Кроме того, у государства тоже не одна точка зрения. Оно либо нанимает историков, которые каждый раз пишут «новую» историю с точки зрения сегодняшней политики, либо использует труды профессиональных историков в той мере, в которой они совпадают с точкой зрения государства в данный момент. Литература в этом отношении более точный градусник для измерения исторических процессов. И читать гораздо увлекательнее. Мне — поколенчески — государственная точка зрения всегда представлялась заведомо неприемлемой. По той причине, что государство находится с частным человеком в непримиримой конфронтации. Всякое и любое государство, а не только наше. Писатель, о чем бы ни писал, помещает своих героев в определенное историческое время. Разве «Жизнь Арсеньева» Ивана Бунина не больше рассказывает нам о предреволюционной истории, чем глава учебника? А уж про «Войну и мир» просто упоминать неприлично: это и есть подлинный документ времени с точки зрения человека. Замечу, что историки — современники Толстого предъявили ему огромный список ошибок и погрешностей против исторической науки…
  • Я бы не стал говорить, что Украина как-то особенно расколола нашу интеллигенцию, она расколота давно, но все же — есть какое-то безусловное деление на две партии. Про одну все понятно, она лояльна к Путину и с теми или иными оговорками одобряет все, что он делает. Но вы принадлежите к другой, и хочу спросить про нее. В течение этих полутора лет были ли у вас сомнения по поводу нашего либерального мейнстрима? Вот какие-то совсем прямолинейные вещи — например, Крым. Считаете ли вы, что ситуация с ним описывается какой-то простой формулой вроде «это безусловно украинская земля, Россия ее оккупировала и аннексировала, Крым должен быть возвращен Украине». Или Донбасс: «Сепаратизм — это терроризм, он должен быть подавлен любыми способами, включая военные, украинские власти были правы, начав АТО, территориальная целостность Украины — абсолютная ценность». Согласны ли вы с такими утверждениями? Если да, то почему, если нет, то как их можно отредактировать, чтобы они звучали корректно?
  • Расколотость интеллигенции — это естественно. Каждый думающий человек думает по-своему, поэтому сколько интеллигентов, столько точек зрения. Отсюда и неспособность договориться. Лично я не принадлежу ни к какой партии. Ужасно удобно принадлежать к партии, потому что ты автоматически оказываешься в среде «большинства», даже такого, которое не является большинством в абсолютном смысле. Люди, которые считают, что Крым «безусловно украинская земля», так же далеки от меня, как люди, которые считают, что Крым «безусловно русская земля». Крым — это Крым. Сестры моей бабушки жили в Феодосии. В детстве я гуляла по развалинам Генуэзской крепости. А как раз вчера я гуляла по Генуе, которая когда-то владела прибрежным Крымом. Еще на моей памяти жили в Феодосии женовезы, потомки генуэзцев, владевших когда-то Феодосией. Но я никогда не слышала от современных генуэзцев ни слова о том, что исторически Крым — владение Генуэзской республики. Через Крым, кусочек дальнего Средиземноморья, пролегала цивилизационная дорога, и, как любая такая дорога, она была и военной. Ничего нового в истории не происходит. Меняются правительства — в данном случае одно другого не лучше, что украинское, что российское,— Крымская земля при любом правлении неустроенная, с нехваткой воды, с разоренным сельским хозяйством, о промышленности вообще ни слова. Захват Крыма — а был, несомненно, захват — произвели незаконно, но бескровно, за последнее спасибо. С управлением, насколько я знаю, стало еще хуже. Может, стало и лучше, просто у меня информации не хватает? Снова проблемы с татарским населением, которое, замечу, имеет полные права на проживание в Крыму, поскольку и татарское государство существовало на этой территории. Политические лозунги, которые вы упоминаете, отражают интересы того или иного государства. Что же касается населения Крыма и самой его земли, которую я полюбила с детства, ни одно из существующих правительств не может сегодня обеспечить процветания этой земли. Кто сможет — не знаю. Идеи самоуправления, столь модные в России в конце XIX века, мне лично очень симпатичны, но вряд ли их реализация в наших условиях возможна. Сказать — почему? Потому что со времени Октябрьской революции по сей день шел грандиозный процесс деморализации населения. Помните замечательный разговор Авраама с Ангелом: сколько должно быть праведников, чтобы устоял город? Шла долгая торговля, но в конце концов праведников не нашлось в нужном количестве, Содом и Гоморра были сожжены небесным огнем. Донецк и Луганск горят, а какую идею выкинули люди, жаждущие власти, не так уж важно. Есть о чем подумать. Я вспоминаю в связи с этой историей крымского праведника Максимилиана Волошина. Он был один. Было бы таких десять, страна, может, и устояла бы. Кажется, сегодня нет ни одного.
  • Смогла ли, по-вашему, советская интеллигенция в России в постсоветские годы стать национальной? Если да, то в чем это выражается? Если нет, то нормально ли это? Почему, если сравнивать нас с той же Украиной, между нашими интеллигенциями такая разница — украинский интеллигент может сказать «Слава Украине», российский не скажет «Слава России» (а «Слава Украине» скажет)? Почему украинский интеллигент повесит у себя дома украинский флаг, а наш российский не повесит? Даже на Болотной было очень мало российских флагов. Считаете ли вы это проблемой? Если нет, то почему, если да, то что с ней делать.
  • Мы живем во времена тотального кризиса, но на поверхности — кризис экономический. Более глубокий — понятийный. Сегодня, прежде чем вести любой разговор, надо заново договариваться о содержании понятий. В прежнее понятие интеллигентности входили кроме хорошего профессионального образования такие качества, как бескорыстие, проистекающее из идеализма, служение идее, способность предпочитать интересы общественные интересам личным. В этом смысле интеллигенции нет, она закончилась как историческое явление. Далее про «национальную» составляющую: в XIX веке, когда русская интеллигенция сформировалась, идея национального тоже имела другое содержание. В ХХI веке само это понятие мне представляется сомнительным. Мы живем в «постновые» времена, если позволите такое выражение, и современная интеллигенция носит планетарный характер. Сегодня интересы всего человечества в целом стали важнее, чем интересы одной нации. Это то самое в переводе на современный язык, о чем говорил апостол Павел: нет в христианстве ни пола мужского, ни пола женского, нет иудея, нет эллина. Мы все в одном корабле, и он трясется от бурь и волн, и если он перевернется, шанс выжить будет только у водоплавающих животных из этого ковчега, но не у человека. Я была на Украине после Майдана. Мне нравится, что народ смел прогнившего правителя с золотым батоном в активе, но кричать «Слава Украине» мне почему-то не хотелось. Как и «Слава России». Не думаю я, что интеллигент — украинский или русский — повесит у себя в доме государственный флаг. Все советские интеллигенты дружно вешали портрет Хемингуэя в свитере, это я помню. И значило это одно: нам не нужны ваши кумиры, мы себе выберем самостоятельно, без государственных подсказок, кому поклоняться, кому молиться, в чью сторону смотреть.

«Открытая лекция» Людмилы Улицкой о диссидентах как маленьких людях, которые создают большую историю

  • Себя вы считаете каким интеллигентом — советским, русским, российским? В чем разница между «русским» и «российским», есть ли она? Вообще, русские в России — это один из двухсот живущих в ней народов или что-то еще? Если да, то что?
  • Советским интеллигентом я уже побыла, больше не хочу, в русские интеллигенты меня, может, и не примут по пятому пункту, кто такие российские, я пока не расчувствовала. Я бы предпочла быть европейским интеллигентом, но, как Василий Иванович, языков не знаю. Только в магазине могу двести грамм сыра спросить, а этого недостаточно, чтобы культурный разговор произвести, как мы с вами сейчас разговариваем,— ни по-английски, ни по-немецки, ни по-французски. Борис Акунин тянет, а я нет. Кроме шуток — не смогу ответить на этот вопрос. Та русская культура, в которой я воспитана, которая и есть моя родина, собирается стать «российской». Несомненно, что за годы советской власти народилась чрезвычайно интересная литература, созданная людьми не русскими: имена их всем известны — абхаз, кореец, казах, про евреев не говорю, они давно в русской литературе прописаны. Можно сказать про них, что они «российские». Мне лично это совершенно все равно, я даже не возражаю, когда меня приписывают к «женской литературе». Однако сам процесс формирования, кристаллизации нации занимает не одно столетие, и никто не может сказать, есть ли у нашей страны такой запас исторического времени, чтобы русские стали россиянами. Чисто лингвистически «русские» мне больше нравится, чем «российские». Вообще же, сам вопрос имеет какой-то схоластический характер.
  • Вопрос о народе, о котором у нас принято говорить в третьем лице: говоря «народ», имеете ли вы в виду себя? Имеете ли вы в виду свою аудиторию? Корректно ли говорить, что народ несет ответственность за происходящее в стране, как бы вы описали ответственность лично свою и своей аудитории — чего вы не сделали, что сделали неправильно, что должны сделать, чтобы что-то исправить?
  • То, что я про народ думаю, я вам не скажу. Я в молодые годы немного занималась генетикой популяций. Коллективные, инстинктивные действия. Мой муж Андрей Красулин говорит: все, кто народились, вот и народ. Если освободить это слово от мистического наполнения, будет проще хозяйство вести. А сейчас мне интересно исключительно про частный случай! Мое чувство ответственности распространяется на ближний круг, он-то и есть моя основная аудитория.
  • Боюсь ошибиться, но имена наших главных писателей — вы, Сорокин, Акунин, Быков, Прилепин, Проханов, Лимонов, Шишкин, еще кто-нибудь — могут идти через запятую только в редакционном плане какой-нибудь издательской монополии. В литературе, в которой есть Проханов и Прилепин, нет вас. Есть ли в вашей они? Что должно измениться (и где — в литературе, в обществе, в политике), чтобы по этому поводу не было никаких сомнений: да, роман «Обитель» и роман «Лестница Якова» — это элементы одного и того же литературного процесса. Возможно ли такое единство, нужно ли оно?
  • Проханова я не читаю, Прилепина в руки не беру после его «Письма к Сталину». Тем не менее литература испокон веку была разнообразной, поэтому в книжном магазине каждый найдет то, что ему по вкусу. Вы правы, что есть литературный процесс, каждый из писателей занимает свое место в нем. Я как читатель тоже имею право выбирать книги для чтения. Точно так же, как и любой грамотный человек.
  • Вы тогда сняли свою кандидатуру, но все равно выдвигались в 2012 году в Координационный совет российской оппозиции. Стоит ли писателю заниматься политикой — вот сегодня, сейчас, при позднем Путине,— нужно ли это, вредно или полезно? Сейчас, когда страна воюет, когда есть политзаключенные, художник, который сторонится политики, он прав или нет? Возможен ли сегодня в России Солженицын образца семьдесят какого-нибудь года, который публично противостоит власти и не выглядит при этом пародийно? Готовы ли вы быть таким писателем? Почему?
  • Стоит ли писателю заниматься политикой — это каждый писатель решает самостоятельно, никакого общего рецепта нет. В стране всегда что-то происходит: воюем, спорим, убиваем, спасаем. Наше сегодняшнее государство категорически не хочет вмешательства граждан в решение и даже в обсуждение любых проблем. Это и есть его политика — отойдите, граждане, в сторону, разберемся без вас. Как в любом авторитарном государстве, вмешательство граждан и даже выражение их мнения нежелательно. И государство это постоянно демонстрирует. Иногда в мягкой форме, иногда в жесткой. Никакому государству никогда не нужен никакой Солженицын. Политику как сферу деятельности я не люблю. Более того, я даже общественную работу не люблю, хотя трачу время на некоторую работу, которую можно назвать общественной. Пока жива была моя подруга, директор Библиотеки иностранной литературы Екатерина Юрьевна Гениева, я иногда ездила вместе с ней по программе, связанной — простите, но это так называлось — с «продвижением чтения», по большим и маленьким библиотекам нашей страны. Некоторые подруги, не писатели, занимаются эффективной общественной деятельностью — покойная Вера Миллионщикова, основавшая первый московский хоспис, ее дочь Нюта Федермессер, которая продолжает эту работу, Наташа Дзядко, которая пятнадцать лет работает, чтобы улучшить хоть немного положение заключенных женщин и подростков, Чулпан Хаматова и Катя Гордеева, Лина Салтыкова, еще много прекрасных людей. Когда я могу быть им полезной, я не отказываюсь. Это мой максимум. Но на роль Солженицына никак не претендую. Кстати, именно Светлана Алексиевич в некотором смысле его наследница. Я частный человек, только обстоятельства таковы, что иногда я письма подписываю и на митинги иногда хожу. Стыдно совсем ничего не делать, а делать вид, что все в порядке. В нашем отечестве далеко не все в порядке… но я не берусь «обустраивать Россию». Писательство — мое частное дело.
  • Издательство «Редакция Елены Шубиной», Москва, 2015

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.

Подпишитесь на Daily
Каждую неделю мы высылаем «Пророка по выходным»:
главные кинопремьеры, выставки и концерты. Коротко, весело и по делу.