перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Дмитрий Пригов: стихограммы, динозавры и крик кикиморы

В Третьяковской галерее открылась ретроспектива Дмитрия Пригова — художника, поэта, одной из самых ярких фигур русского концептуализма. «Воздух» публикует новую, дополненную версию материала «Афиши» об источниках и составных частях Пригова.

Искусство
Дмитрий Пригов: стихограммы, динозавры и крик кикиморы Фотография: ИТАР–ТАСС

Инсталляции, объекты и рисунки

Дмитрий Пригов. Для бедной уборщицы. Инсталляция

Дмитрий Пригов. Для бедной уборщицы. Инсталляция

Фотография: andyfreeberg.com

На выставке «Дмитрий Пригов: от ренессанса до концептуализма» в Третьяковской галерее, пожалуй, впервые можно оценить объем наследия Пригова. Его мир состоял из повторяющихся сюжетов, переходящих из десятилетия в десятилетие, и предельно узнаваемых героев: «бедная уборщица», огромный глаз, ауры и бестиарий, а также стихограммы и работы с газетами. При этом Пригов оставил колоссальное число произведений, многие из которых он даже не подписывал, что создало некоторые проблемы в работе над выставкой. 

Екатерина Деготь Екатерина Деготь арт-критик

«Пригова следует воспринимать не как писателя, который еще немного рисовал (ну как Пушкин этим баловался), а как художника, который делал художественные произведения в том числе и в слове, в перформансе. В противном случае его литературная практика покажется довольно традиционной. Сейчас происходит некая «борьба за душу» Пригова, издается канонический для России свод его сочинений (первый том пятитомного собрания сочинений, «Монады», был выпущен в 2013 году. — Прим. ред.), про который известно, что он не будет полным. Мне весьма интересно, какая часть его наследия там будет пропущена или отодвинута на поля и каким в итоге предстанет его образ. Пригов — один из крупнейших русских писателей и художников, и у таких фигур (Маяковский — самый яркий пример) всегда бывает интересная посмертная судьба, иногда с поразительными поворотами. Посмотрим».

Дмитрий Пригов. Композиция из 
серии «Скважины», 1974

Дмитрий Пригов. Композиция из серии «Скважины», 1974

Марат Гельман Марат Гельман галерист

«Когда-то мы делали проект «Конверсия», одним из аспектов которого было использование художниками техники. У Пригова была такая теория, что русские используют технику всегда не по назначению. Вот, например, когда Петр Первый впервые привез из Голландии эти замечательные токарные станки и раздал их боярам — мол, пользуйтесь, повышайте свою квалификацию, — то они и выбросить их не могли, и как этим пользоваться, не знали. Поэтому они у них либо стояли в самом центре избы как некая демонстрация близости к царю, либо их использовали в качестве груза, когда квасили капусту. Так вот, Пригов создал проект «Компьютер в русской семье», это была серия фотографий, где он показывал, как русский человек пользуется компьютером. Ну, например, девушка смотрит в экран, как в зеркало; компьютер украшают всякими рюшечками; мужчина использует его как подставку, чтобы удобнее было завязывать шнурки. В общем, компьютер в русской семье — это было почти что домашнее животное или табуретка».

Дмитрий Пригов. Из серии «Фантомные инсталляции». Лист 2

Дмитрий Пригов. Из серии «Фантомные инсталляции». Лист 2

Кирилл Светляков Кирилл Светляков куратор ретроспективы Пригова в Третьяковской галерее

«Все спрашивают — а почему у нас инсталляция с динозавром? У Пригова история с динозавром — это всего лишь один эскиз. Но для меня было важно показать именно динозавра. Есть такая серия «Для Джорджика» — это серия наклеек, которую он создал для своего внука и написал к ней стихи: внук очень любил динозавров и ничего другого не любил. Не хотел читать Пушкина, Лермонтова — и Пригов адаптировал Пушкина под динозавров. Вместо «мой дядя самых честных правил» писал «мой динозавр самых честных правил». Но динозавр для Пригова — это еще и фигура абсолюта, «Парк юрского периода», все что угодно. Здесь мы видим существо, которое свободно существует в пространстве, которое для него не предназначено. Он не укладывается в нашей голове, но свободно может пройти сквозь стену. Это что-то, что больше нас. Художники XX века всегда уходили от этой темы, их, как правило, мало интересовала классическая красота религиозного искусства, а Пригов эти темы вдруг начинал сквозь себя активно прокручивать. Этот динозавр во многом передает ощущение столкновения с тем, что больше тебя и выходит за границы твоего понимания. 

Пригов издевался над музеем как храмом искусства со своими жесткими устоявшимися законами — в частности, в серии «Для бедной уборщицы». Надо сказать, всегда у людей, мало знакомых с творчеством Пригова, возникает, как правило, один вопрос: «Это про религию или про что?» Как про «Черный квадрат» всегда спрашивают, это искусство или нет. Пригов постоянно вызывает религиозные ассоциации. Надо понять, что такое глаз, который смотрит отовсюду с его работ. Это, с одной стороны, божественное око, а с другой стороны, он означает власть. Также этот глаз может означать зрителя — это то, на что ты смотришь и что смотрит на тебя. Чтобы понять эту ситуацию, надо осознать, что ты не уборщица, а еще один участник художественного процесса».

Перформансы

Prigov Family Group. «Тургеневский юноша». Перформанс. 2004

Prigov Family Group. «Тургеневский юноша». Перформанс. 2004

Фотография: Prigov Family Group

Пригов занимался перформансом на протяжении всей своей жизни, и многие из них не были задокументированы. В 2002 году сын художника Андрей и его жена Наталья Мали пригласили Пригова работать совместно. Так была создана группа «ПМП» (Пригов–Мали–Пригов), или Prigov Family Group, — еще один важный эпизод экспансии поэта в пространство современного искусства.
Марат Гельман Марат Гельман галерист

«У Пригова был такой перформанс. Он взял цитаты из Евангелия и напечатал их сам в виде объявлений: там, где обычно снизу гармошкой печатают телефоны, он указал, откуда они взяты — Евангелие от Матфея, такая-то страница. Чтобы человек, прочитав это, мог найти по этой памятке в Евангелии понравившийся кусочек. Он ходил и расклеивал их на остановках, среди объявлений о потерянных собаках, поисках работы и аренде квартир. Его тут же забрали деятельные органы. Через некоторое время выяснилось, что он известный художник, по его поводу могут быть проблемы с иностранными дипломатами и т.п. Они решили его отпустить, но перед этим сказали: «Мы вас отпускаем, но у нас к вам огромная просьба: на будущее объясните, как нам отличить художника от сумасшедшего или диссидента?» Пригов сказал очень важную вещь: «У вас нет никакого способа, потому как художник — это и сумасшедший, и диссидент. Единственное, что вам нужно, — знать имена художников». И по большому счету это относится не только к органам, но и к любому не включенному в художественный контекст человеку, который первый раз встречается с искусством.

В рамках медиа-оперы «Россия» Дмитрий Пригов учит кота выговаривать название нашей страны

Наталья Мали Наталья Мали художник

«Наше творческое знакомство началось с того, что я хотела снять видеотриптих «Потаенная слеза» (туда входили фильмы «Дитя и смерть», «Набоков» и «Последний поцелуй»). Из-за частых разъездов Пригова фильмы снимали частями у нас дома, на протяжении двух лет. Пригов быстро адаптировался к образу, обожал камеру и любил дурачиться. Он дополнял мои идеи своими, и мы всему учились друг у друга. Это всегда было очень интенсивно. Затем мы решили отснять фотопроект «Семья навсегда». Над ним мы тоже работали несколько лет, и постепенно у нас образовался архив из совместных работ. В 2004 году нам предложили сделать персональную выставку в московском ГЦСИ с некоторыми нашими перформансами, показанными на мониторах, фотосерией «Семья навсегда» и жи­вым перформансом «Я третий». В последние годы Пригов много работал с черным цветом, с образом смерти, с теологической символикой. Он обожал дадаизм и восхищался Малевичем. Вообще, его интересовали все гении. Даже тоталитарные лидеры и серийные убийцы».

Поэзия

В пору застоя, когда публиковать стихи было невозможно, выходом для поэта были домашние выступления. Пригов часто выступал со своими стихами в мастерской Бориса Орлова и участвовал в еженедельных собраниях поэтов, писателей и критиков, которые проходили во второй половине 1970-х в квартире Михаила Айзенберга. 
Лев Рубинштейн Лев Рубинштейн поэт

«В один из дней 1977 года мой приятель-художник предложил: «Пошли завтра в одну мастерскую. Там будет читать поэт Пригов».

— Такого нет поэта, — уверенно ответил я.

— Отчего ж это нет?

— Во-первых, я всех поэтов уже знаю, а во-вторых, не бывает такой фамилии.

— Так давай сходим и проверим.

Пошли. Много народу, в том числе знакомого. Появился и тот, кто называл себя поэтом Приговым. Сел за столик, разложил маленькие машинописные книжечки. Гул затих. Поэт начал: «Здравствуйте, товарищи! («Товарищи» — это нормально, это соцарт, все понятно.) Сначала немного о себе. Я родился в Москве. Мне тридцать семь лет, возраст для поэта роковой…»

Ровно в этот самый момент (ей-богу, не вру!) со стены сорвалась огромная картина в массивной раме и с невероятным грохотом брякнулась прямо за спиной выступавшего. Общее оживление, кое-кто зааплодировал. Картину от греха подальше сослали в другую комнату.

Так мы познакомились, потом подружились. И дружили мы ровно тридцать лет».

Провести границу между поэзией Пригова и работами Пригова-художника сложно, поскольку как концептуалист он напрямую работал с текстом, включая собственные стихи (а также газеты и календа­ри) в рисунки и инсталляции

Провести границу между поэзией Пригова и работами Пригова-художника сложно, поскольку как концептуалист он напрямую работал с текстом, включая собственные стихи (а также газеты и календа­ри) в рисунки и инсталляции

Борис Орлов Борис Орлов художник

«В 1967-м Пригов окончил Строгановку и расстался с академическим искусством. До 1972-го он работал чиновником в архитектурном управлении Москвы, а затем пришел ко мне в мастерскую. Это время я называю «период улицы Рогова». Для нас обоих это ­были годы интенсивного пластического поиска. Уже тогда для Пригова-поэта была важна изо­бразительная сфера. В середине 1970-х он начал создавать свои «стихограммы», где словообразование переходило в новую пластическую форму. А с 1980 года постепенно стала появляться популярность. Началось все с публикации его стихов в американском альманахе «Каталог». С этого момента он становится предметом внимания со стороны властей. До начала перестройки его преследовали — мы жили по соседству, и Пригов прятал у меня свой архив. Расцвет его поэтического таланта, на мой взгляд, приходится на период с 1973 года, когда он начал работу над циклом «Исторические и героические песни», и до перестройки. Начиная со второй половины 1980-х его поэзия существовала в форме акций и перформансов — эти тексты нужно оценивать уже совсем по другой шкале».

Михаил Айзенберг Михаил Айзенберг поэт

«Мы познакомились весной 1975 года: я пришел в их общую с Борисом Орловым мастерскую на Димино чтение. Ли­тературные чтения там проводились регулярно, регулярным стало и мое появление. Мы постепен­но подружились. Некоторые его отзывы о стихах поражали невероятной тонкостью и каким-то глубинным пониманием существа дела. Через пару лет Д.А. стал приходить на наши четверги и, как правило, приносил новую машинописную книжечку. После зачтения оставлял ее на память, и у меня в какой-то момент оказалось изрядное собрание таких книжечек. Но однажды я дал их почитать своим знакомым, а там как раз случился обыск. Так и пропали книжечки.

Выпить с ним не удавалось и в начале знакомства. Дима пил только пиво — и то в ограниченных количествах. Наши необузданные нравы того времени окорачивало даже само его присутствие — и то полубрезгливое недоумение, с которым он относился к пьющим людям. (Так этнограф искоса наблюдает обычаи дикарей.) Но думаю, что это еще и следствие его ранних болезней — отсутствие того излишка здоровья, которое можно легко и неразумно потратить.

Но при общем замедлении и закисании жизни — какое это было удивительное и тревожное зрелище! Словно горящий куст под мелким дождичком».

Владимир Сорокин Владимир Сорокин писатель

«Началось с того, что году в 1977-м, наверное, в мастерской у Эрика Булатова я прочитал его стихи. Это было днем, мастерская была залита таким ровным солнечным светом, и вот стихи… они сильно задели. Они сразу заставили почувствовать, что это сильный поэт, которому есть что сказать — и сказать принципиально новое. Я их перечитывал, и, как всякие стихи на бумаге, они как бы нерукотворны — то есть ничего не могут сказать о человеке, который написал их; и в разговоре с Булатовым я не мог из его описаний понять, кто такой Пригов. Тем более он относился к нему несколько настороженно. Через пару лет я попал на чтения в подпольном салоне и увидел Пригова: он читал целый вечер свои тексты, и это было очень сильное, яркое впечатление. Я увидел удивительно современного поэта — поэта, язык и мышление которого опережают течение советского времени, который своим явлением как бы разрывает окружающую действительность. Он был в джинсах и белой рубашке. На эту рубашку падал весь вечер свет лампы — и была удивительная перекличка с теми белыми страницами, на которые тогда падал свет мастерской. Это были ожившие стихи в образе Пригова. Он был олицетворением этих текстов, он буквально за них отвечал — и ментально, и телесно. Часто бывает, что автор абсолютно не совпадает с собственными текстами — ты видишь его и не понимаешь, каким местом он все это написал. Тут было полнейшее совпадение творца и текстов. Этот вечер один из ярчайших в моей жизни. Такое редко случается».

Музыка

Нечто среднее между авант-рок-группой и перформанс-проектом, группа «Среднерусская возвышенность» во второй половине 80-х стала предметом локального культа в кругах, связанных с неофициальным искусством. «Среднерусская возвышенность» давала концерты нечасто, но на них постоянно можно было услышать фирменный приговский «крик кикиморы».
Сергей Воронцов Сергей Воронцов художник

«В одном из главных концертов «Среднерусской возвышенности» в Доме медиков участвовал Никита Алексеев. Никита играл на саксофоне, а потом уехал и, как Дер­жавин Пушкину лиру, передал саксофон Дмитрию Александровичу Пригову, который тут же отломал от сакса мундштук. Только его он себе и оставил. Но, надо сказать, он в него все время неистово дудел, кричал кикиморой. Так что инструмент попал в надежные руки и губы. Крик кикиморы стал альтернативой конферансу Сережи Ануфриева, постепенно превратившись в отдельную и незаменимую часть шоу. Кикиморой роль Дмитрия Александровича не заканчивалась — у него были еще две любимые вещи: милицейская фуражка и парик, которые он постоянно ­натягивал на себя во время концертов. Иногда по отдельности, иногда вместе. А еще Дмитрий Александрович написал и послал, как мне кажется, самое большое количество записочек «из за­ла» Александру Розенбауму, который дважды выступал перед нами. Записки следующего содер­жания: «Саша, имейте совесть», «Саша, скоро двенадцать», «Саша, имейте в виду, нам тоже после концерта надо ехать домой».

Сергей Летов Сергей Летов музыкант

«Познакомились мы в квартире у Андрея Монастырского, там раньше происходили собрания концептуалистов по четвергам: Пригов, Рубинштейн, Кабаков, Сорокин, Некрасов, «Мухоморы». Пригов все время читал свои стихи, упорно — потому что у него был план: написать сколько-то тысяч стихов к какой-то дате или десять тысяч стихов в год, в общем, у него были повышенные социалистические обязательства. А в 1983 году мы чего-то быстро обсудили — и решили вместе выступать. Ну а где мы могли тогда выступать? Только в одном месте: в посольстве Республики Мальты. Там был посол, который окончил здесь Университет дружбы народов, и так как у него жена была из этого же института, он по распределению остался послом. Он носил длинные волосы, устраивал у себя выставки нонконформистов, чтения, все это сопровождалось мальтийскими винами. Скоро все закончилось, пришли гэбэшники, и, несмотря на то что он перед этим покаялся, даже хаер постриг, все равно это его не спасло: его выслали».

Виктор Ерофеев Виктор Ерофеев писатель

«Он отличался тем, что замечательно разбирался в классических операх: знал их наизусть, буквально любил, дрожал и восхищался — но ужасно стеснялся того, что он это любит. Поэтому он скрывал это фактически до последних дней своей жизни, это была его секретная страсть — любить классику. Будучи человеком, который, наверное, вторым после Пушкина приблизил поэзию к жизни — благодаря концептуальному акту его поэзия про милиционеров и так далее стала близка и понятна всем, — он, тем не менее, в душе оставался классически воспитанным и хорошо образованным в плане традиционной культуры».

Проза

Дебютный роман Пригова «Живите в Москве» был опубликован в 2000 году. В последующие годы выходят еще три романа: «Только моя Япония», «Ренат и дракон» и «Катя китайская». 
Илья Кукулин Илья Кукулин литературовед

«Пригов начал писать романы по нескольким причинам. Во-первых, многие поэты с возрастом испытывают потребность выразить себя в крупной прозаической форме. Во-вторых, Пригова всегда интересовал феномен моды в культуре. Роман стал модным жанром на рубеже 2000-х. До этого шли постоянные разговоры о том, что литература умерла, а в конце девяностых один за другим вышли романы Шишкина и Улицкой, «Generation П» Пелевина и «Голубое сало» Сорокина. Роман стал престижен, как в советское время. Кроме того, для Пригова романы были своеобразным продолжением стихов: это связано с его программой экспансии в разные жанры. Роман хорошо вписался в эту парадигму. Последняя причина — это более глубокая вещь, которую Пригов аналитически понимал и чувствовал интуитивно. Это незавершенная программа русского модерна в культуре: Пригов развивал модернистскую проблематику в постмодернизме. К сожалению, романы Пригова не оценены в должной мере. Особенно «Ренат и дракон» и «Катя китайская». «Только моя Япония» и «Живите в Москве» проще для читателя. Это более хулиганские романы, и потому публика приняла их теплее».

Фотография: Prigov Family Group

Александр Иванов Александр Иванов издатель

«Его уникальность определялась тем, что он во многом был человек персонажный. То есть он сознательно выстраивал свою литбиографию как биографию определенного литературного персонажа. У него был Милицанер, а он был такой персонаж Дмитрий Александрович Пригов. Это очень древняя мифология — что между литературой и жизнью никакой разницы нет, и скорее жизнь подражает литературе, чем наоборот. Пригов был типичным носителем этой мифологии, а мифология эта идет еще от Серебряного века — от вот этих всех историй с Блоком, Андреем Белым в «Башне» Вячеслава Иванова. Такая идея, которую они по-разному называли — теургией, преображением жизни при помощи литературы. Пригов во многом вот этой традиции принадлежит — сознательного перепутывания жизни и литературы. Голос, который раздается в его стихах, — это не голос самого Пригова, а голос персонажа: скажем, говорит милиционер — или говорит, например, какой-нибудь … городской».

Признание

Пригов кается перед мальчиком Сашей и всем миром в эфире передачи «Знак качества»

Благодаря телевидению и прессе в 1990-е Пригов становится известен всей стране. Он играет эпизодические роли в «Такси-блюзе» Лунгина и в «Хрусталев, машину!» Алексея Гер­мана, часто появляется на ТВ — вплоть до выступления в программе «Знак качества». Его признание и известность не ограничиваются Рос­сией. В 1990-м он получает годовую стипендию DAAD и с этого момента много гастролирует. Его работы выставляют в крупных европейских музеях. В 1999 году он уезжает в Японию по приглашению Токийского университета — записки об этом путешествии ­лягут в основу дебютного романа Пригова.
Марк Липовецкий Марк Липовецкий филолог

«По архиву Пригова очевидно, что в 1990-х его текстовая продуктивность возрастает по крайней мере в десяток раз. И именно в это время он выходит за пределы, становясь «деятелем культуры», как он себя иронически называл. Он занимается перформансами, оперой, снимается в кино, ведет политическую колонку, много выставляется, ездит по все­му миру… С конца 1990-х его очень увлекает идея «новой антропологии». Как изменится культура, когда будет снята проблема конечно­сти человеческого существования — как он по­лагал (и, кажется, был прав), клонирование, со­здание виртуального двойника человеческого ­мозга практически снимут эту проблему. Короче говоря, он очень мощно и разнообразно размышляет о том, как изменяется культура, какие новые субъективности и символические языки она порождает. При этом он далеко выходит за пределы советского опыта и советских языков, становясь вровень с крупнейшими представителями современного неоавангарда».

Михаил Эпштейн Михаил Эпштейн философ

«Мне очень за­помнилось выступление Пригова в Лас-Вегасе в 1999 году. Он выступал со своими кричалками — вопил «Евгения Онегина», как кикимора, совершенно истошным голосом, от которого уши хотелось заткнуть. Знаете, есть такая классифи­кация — поэт пути, который находится в постоянном развитии, постоянно меняется, как Лермонтов, и поэт, пребывающий все время в своем космосе, как Тютчев. Мне кажется, что Дмитрий Александрович, несмотря на то что он был очень динамичен в своих отзывах на текущие ситуации, является поэтом именно второго типа. Он пел присущим ему голосом — темы менялись, жанры менялись, а сам он не менялся. У него был жизненный проект, который он выполнил. К этому могло прибавиться еще много чего, но «приговское» все равно бы оставалось неизменным. Меня всегда удивляло, что в публичных чтениях он читал очень ограниченное количество стихотворений. Буквально десять или пятнадцать — стихи про милиционеров, «Куликовскую битву» и так далее. И это притом что он каждый день писал по пять стихотворений и, кажется, поставленную себе задачу — написать 30 000 стихотворений — таки выполнил. Я этого никогда не понимал. Но, возможно, в этом состоял его концептуальный прием: повторять самого себя, тем самым ­затверживая мемы и как можно более глубоко вгоняя их в сознание слушателей».

Смерть

Фотография: из архива «Афиши»

В последний год жизни Пригов планировал совместную акцию с группой «Война»: активисты должны были усадить его в шкаф и затащить на руках на 22 этаж Дома студента на Вернадского. Проект символического вознесения Пригова к небесам так и не был реализован: 16 июля 2007 года он скончался от последствий инфаркта. 
Лев Рубинштейн Лев Рубинштейн поэт

«Последняя наша встреча случилась накануне того дня, когда он попал в больницу. Попал уже в последний раз. Я помню, что мы посидели с ним в каком-то кафе, выпили пива. Помню, как он рассказывал, что в Москве появилась группа молодых симпатичных людей, делающих совсем новое искусство. И что эти молодые люди затеяли акцию с его участием. То есть собрались поместить его, Дмитрия Алексаныча, в шкаф и поднять его вместе со шкафом на самую верхотуру главного здания МГУ. Не на лифте, нет. По лестнице. И что эта акция намечена прямо буквально на днях. Он обещал позвать ­меня в качестве зрителя.

На следующий день я узнал, что Д.А. в больнице и что шансов совсем мало. То есть их нет. Я спросил у докторицы, которая случайно оказалась моей знакомой: «Что, плохо?» «Плохо», — сказала она. «Ну насколько плохо?» — спросил я. «Настолько», — совсем коротко и совсем понятно ­ответила она. «А сколько еще?» — столь же коротко спросил я. «Дня полтора-два», — ответила она. «Ха, вы его не знаете!» — подумал, но не сказал я.

Когда-то он мне объяснил главную причину его многописания и неумения остановиться передохнуть. «Дело в том, — сказал он, — что я не могу избавиться от ощущения, будто я еду на велосипеде по краю пропасти. Если я перестану крутить педали, то я свалюсь в пропасть».

Он не умер ни через полтора, ни через два дня. Он жил еще целых восемь дней. И я знаю — почему. Он из последних оставшихся сил нажимал на педали».

  • Где Третьяковская галерея на Крымском Валу
  • Когда до вс 9 ноября
  • Купить билеты 300 р., льготный 150 р.
Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить