перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Большая перемена

Архив

25 марта 1988 года в московском ДК МЭЛЗ стартовал арт-рок-парад «Асса» — трехнедельный фестиваль в честь выхода одноименного фильма Сергея Соловьева. Ровно через двадцать лет, в конце марта 2008-го, издательство «Амфора» выпускает книгу Бориса Барабанова «Асса». Книга перемен» — историю главного фильма эпохи перестройки. «Афиша» публикует главу «Переменная величина» — о том, как снимался финальный эпизод «Ассы»: Зеленый театр, зажженные спички, человек в черном, сигареты в руках, чай на столе. На фотографиях Игоря Мухина конца 80-х — тот же человек в черном, после выхода «Ассы» ставший главным рок-героем страны на все времена.

Действующие лица:
Дмитрий Шумилов. Негр Витя. Музыкант группы «Вежливый отказ».
Юрий Шумило. Издатель, продюсер, актер. На съемках «Ассы» — администратор.
Авдотья Смирнова. Дочь режиссера Андрея Смирнова («Белорусский вокзал», «Осень»), внучка писателя Сергея Смирнова, написавшего первую книгу о подвиге защитников Брестской крепости («Брестская крепость», 1957). Сценарист («Мания Жизели», «Дневник его жены», «Прогулка»), режиссер («Связь»), телеведущая («Школа злословия», НТВ, совместно с Татьяной Толстой).
Наталия Разлогова. На «Ассе» — помощник режиссера. Сестра кинокритика Кирилла Разлогова, директора программ Московского международного кинофестиваля (1999–2006). Гражданская жена Виктора Цоя в последние два года его жизни. После его смерти вышла замуж за журналиста Евгения Додолева, возглавлявшего в 90-е издательский дом «Новый взгляд».
Сергей Соловьев. Режиссер «Ассы». Лауреат Государственной премии СССР (1977) и премии Ленинского комсомола (1976). Заслуженный деятель искусств РСФСР (1976). Народный артист РСФСР (1991). Председатель Союза кинематографистов России (1994–1997). Президент Московского международного кинофестиваля (1994). Профессор ВГИКа. После «Ассы» снял фильмы: «Черная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви» (1989), «Дом под звездным небом» (1991) (вместе с «Ассой» составляют трилогию «Три песни о Родине»), а также «Три сестры» (1994), «Нежный возраст» (2000), «О любви» (2004), «Анна Каренина» (2007), «Асса-2» (2007).
Виктор Цой. Лидер группы «Кино».

Дмитрий Шумилов
Я не сразу понял весь масштаб фигуры Цоя. Наверное, это тот случай, когда нет пророка в своем отечестве. Проще говоря, трудно трезво оценить того, с кем выпиваешь. Тем более Цой всегда говорил, что он поп-музыкой занимается. «Чем занимаешься?» — «Поп-музыкой». Я помню, он приехал в Ялту и говорит: «Вот, я новую песню написал». Это была песня «Бошетунмай»: «Все говорят, что мы вместе, все говорят, но немногие знают, в каком». Песня всех рассмешила. Я помню, как он летал по перилам в гостинице, как ниндзя какой-то, ну Брюс Ли — самое очевидное сравнение.

Он самый сильный до сих пор, никто его не превзошел. Совершенно самодостаточный человек, отдельная единица. Он как в фильме был Цой, так и вне фильма, в жизни был такой же Цой. Можно было бы сказать, что он сыграл самого себя, с единственной оговоркой — в реальной жизни он не пошел бы работать музыкантом в ресторан. Собственно, он начинает играть песню «Мы ждем перемен» в ресторане, и только потом появляется толпа в Зеленом театре. Меня всегда удивляла эта сцена: с одной стороны — «Мы ждем перемен», с другой — вот он говорит с этой теткой-администратором, потом встает и идет — а куда он идет? На ту же сцену, в тот же ресторан играть.

Юрий Шумило
Впервые я увидел Цоя в «Тавриде», где мы снимали все ресторанные сцены. Вижу: бродит по площадке такой высокий азиатский человек в черном. Посторонние на площадке — это моя зона ответственности. Подхожу, спрашиваю: «Почто здесь?» А он мне: «Я к Соловьеву приехал». Переспрашиваю Соловьева: «К вам?» А Соловьев: «Ты чего, Юрик? Это же наш композитор, знакомься — Витя Цой». Познакомились. Я увидел у него значок Шаолиня. Говорю: «Ты чего, имеешь какое-то отношение к этой теме?» Наверное, отсюда и взаимная симпатия возникла. Стали в перерывах всякие единоборческие темы обсуждать. Но фанатом Цоя я стал позже, когда снималось начало сцены с песней «Мы ждем перемен».

Он встал на сцене ресторана, на площадке громко включили фонограмму (в кино ведь все под фанеру снимается), я стоял за камерой, за Павлом Тимофеевичем, и был буквально оглушен мощью, которая обрушилась из динамиков. Цой со своей кошачьей пластикой тоже впечатлил. Прямо уши к голове прижало. Павел Тимофеевич стоял, смотрел в дырочку (тогда еще камераменов никаких не было), и когда закончился трек, повернулся ко мне и сказал: «Ну что, Юрок, понял?» Он-то к тому времени уже слышал это все. А меня оглушило. После этого я подсел на Цоя, для меня это было какое-то полное откровение — это ведь был тот же парень, с которым мы только сейчас болтали про Шаолинь и которого за звезду никто по большому счету не держал.

Их вообще тогда никто звездами не считал. Были какие-то странные пацаны в странных одеждах, с гаджетами, которых мы тогда не видели. А у них тем временем уже была связь с заграницей, была Джоанна Стингрей — какой-то заступ за кордон, во всяком случае в виде предметов материальной культуры. Они уже были одеты иначе, чем мы, и вот эта одежда во многом отразилась в одежде Бананана. Помните этот их проезд с Крымовым в троллейбусе? Все эти очки, хламиды, большие американские ботинки — это казалось тогда странным и неожиданным. Мы понимали, что это модно, но модно как-то по-другому. Я, например, носил клетчатые джинсы, которые совпадали с клетчатой культурой люберов.

У Сергея Александровича было обостренное чувство правильной конъюнктуры, он слышал эти вибрации. Я не знаю, как он себе это формулировал, вообще, творческий процесс — это дело темное, неведомое. Вот он снимал какие-то эстетские фильмы про девочек и мальчиков, Висконти ему нравился, но когда эти пацаны принесли нечто, что взрывало его эстетику, Сергей Александрович смог это уловить, у него хватило широты, красоты и таланта все это пропустить через себя. Потом были какие-то всхлипы из рок-тусовки, что все это, мол, какой-то папик снял, но, с другой стороны, он это сделал так, что по большому счету ему нечего предъявить. И все эти идеологи рока, тот же Сережа Курехин и Троицкий Артемий, они с большим пиететом к нему относились. Я это знаю, потому что мне потом довелось дружить с Курехиным. Соловьев был ими принят.

Когда на повестке дня встал вопрос съемки сцены в Зеленом театре, второй режиссер Витя Трахтенберг направил меня в парк Горького. В то время там уже проходили какие-то концерты, но были они вялые, на ползала. Когда собирались люди, я брал микрофон в будке, которая наверху амфитеатра, и довольно корявым языком вещал: «Будет такая-то съемка, приходите тогда-то. Будут те и эти…» Доносил информацию. В версии Сергея Александровича решающими были звонки Вити Цоя по трем телефонным номерам, после которых волшебным образом собрался полный Зеленый театр. Этот поэтический образ меня тоже устраивает.

Авдотья Смирнова

Когда стали думать, откуда брать массовку, Цой сказал: «Да не волнуйтесь вы, два телефонных звонка — и все придут». Понятно, что для любого киношника, тем более тогдашнего, вообразить себе это невозможно. Поиск массовки, работа с ней — это самое тяжелое, что можно себе представить. И когда Соловьев все это увидел, он, естественно, был в глубоком обмороке. Поверить в это было трудно.

Из интервью Виктора Цоя и Наталии Разлоговой тележурналисту Сергею Шолохову, 1988 год:
С.Шолохов: Сергей Соловьев рассказывал о том, что когда нужно было собрать людей на картину «Чужая белая и рябой», то специально арендовали солдат на случай, если не придет зритель, но когда ему потребовалось созвать массовку на концерт Цоя, Цой только развел руками: «Нет проблем, обеспечьте милицию». Так?

В.Цой: Я никогда не был настолько самоуверенным, поэтому ничего такого не говорил. Я думал, что людей, которым нравится наша группа, в Москве много, и надеялся, что, узнав о концерте, они придут. Я предложил устроить бесплатный концерт, чтобы во время концерта снять необходимый эпизод. Люди пришли. Ничего такого… «обеспечьте милицию»… я не делал, я ничего этого не знал.

Юрий Шумило
Мы выехали большой автоколонной в парк Горького, стали готовиться. И вдруг в нашу сторону пошли люди — какая-то спонтанная толпа. Когда я ее увидел, то тут же закрыл ворота в театр. Ассистент Соловьева Слава Бабицкий начал организовывать толпу, отбирать из тех, кто собрался у входа, самых правильных, самых импозантных, чтобы их высаживать впереди. Где-то есть кадры, где я с мегафоном сижу на воротах Зеленого театра. Толпа смотрела-смотрела — и сломала эти ворота, я едва на них удержался. Потом начался ужас.

Зрители ворвались на площадку, когда мы еще не закончили монтировать сцену, они растеклись по скамейкам, и началось какое-то броуновское движение. Ужас этот длился несколько часов, и я едва не тронулся умом — объект готовил я, а стало быть, и ответственность лежала на мне. Ситуацию контролировать уже не получалось.

Перед съемкой «Кино» был разогрев. Внутри рокерской тусовки была своя непростая жизнь, были черные и белые, кого-то там считали лабухом. Помню, что они долго препирались по поводу присутствия на сцене негра Вити — Димки Шумилова — и Сережки Рыженко. Помню, что публика ждала БГ, а БГ не было.

Авдотья Смирнова
Киношники даже самими музыкантами все равно воспринимались как конформисты и представители режима. Это сейчас смешно звучит, а тогда разыгрывались нешуточные драмы. Художники, которые не принимали участие в «Ассе», не общались с художниками, которые принимали, обвиняя их в конформизме, а Соловьева — в том, что он использовал контркультурщиков в своих целях. Что чистая правда. Другое дело, что Соловьев был прав. Он сделал абсолютно свое кино. А тусовка восприняла так: «Это же кино про нас, значит, оно должно быть наше».

Юрий Шумило
Съемочный процесс происходит определенным образом. И пока не готовы все службы, съемку начинать нельзя. Собралась многотысячная толпа, которая ждала концерта Цоя и которой совершенно невозможно было объяснить, что не готов свет, или операторский кран, или еще что-нибудь. Ее это совершенно не волнует. Она ждет, когда все это начнется. Поскольку тогда подобные события были чрезвычайно редки, набилось немыслимое количество народа, причем народа не очень договороспособного.

У меня было сто человек дружинников, те же любера в клетчатых штанах, только с повязками, и тридцать человек ментов. Я исходил из того, что у нас 990 посадочных мест, и тридцати ментов из местного отделения вполне достаточно. А на место одной жопы садилось три. Скамейки ломались. Я был не готов. Это был вообще первый такой хеппенинг в Москве. Опыта не было ни у кого. Блюша, Саша Блюмин, вытащил большой короб со спичками и начал их раздавать.

Пока был разогрев, пока снимали какие-то второстепенные планы, люди развлекали себя, как могли. Я как-то растерял своих сто дружинников — они сняли повязки и слились с толпой. Кому-то дали по голове. Потом, уже в конце, я видел, как один из моих стоял у сцены и бил кого-то молотком, свирепствовал, как все.

В итоге пришли тысяч 12–13 зрителей — неуправляемая толпа. Я носился с микрофоном, пытался навести какой-то порядок, но от меня ничего не зависело. Более того, любой мог дернуть меня за ногу, и меня затоптали бы и не нашли. Началось буйство. Жгли дымовухи, у одной женщины загорелись волосы. Я сначала потушил ее, а потом просто взял за кадык и вырубил того, кто ее поджег.

Когда был снят номер Цоя для фильма, я понял, что мы уже окончательно вывалились из светового режима, подошел к Вите и говорю: «Все сняли, хорошо, уезжаем». Он: «Нет, я обещал допеть». Я говорю: «Вить, сейчас люди погибнут, ты видишь, что происходит?» «Я им обещал, я буду петь». Я говорю: «А если я тебе въе…у сейчас?» «Ну въе…и». Я понял, что он готов драться. Скорее всего, весь разговор был слышен в микрофон, потому что когда я обернулся назад, я понял, что все эти тысячи человек меня ненавидят. И это было так страшно — вот эта чаша с неконтролируемой толпой, с этими огнями, с этими горящими глазами. В меня полетели коробки спичек, кто-то кинул туфли, я увидел этого человека с молотком… Состояние было близко к безумию. Я подошел, выдернул какой-то шнур, кто-то меня обхватил, оторвал от земли и уволок со сцены. Это был Павел Тимофеевич Лебешев. Пока мы разбирались, на сцене спели еще пару песен, и все закончилось. Потом за кулисами появился какой-то главный московский пожарник. Оказывается, люди, уходя, перевернули пожарную машину, просто уронили ее на бок. Я до сих пор счастлив, что тогда никто не погиб, не покалечился, хотя я не уверен, может, что и было.

Я оставался на передовой один, директор картины Вовка Дудин как-то посидел в ложе дирекции и свалил. Как администратор на площадке я должен был после съемочного дня заполнять рапортички. Я с перепугу написал, что все было нормально, но рассказал, как все было на самом деле, своей подруге — диспетчеру в студии. А она на следующий день доложила главному диспетчеру, что была такая беда. И понеслось: «Почему не доложили, были безобразия…» Помню, что тот главный пожарный чуть ли не до драки спорил с каким-то комсомольским деятелем за право меня расстрелять.

Цой сильно изменился после нашей картины. У него во время съемок образовались отношения с Наташей Разлоговой, девушкой из хорошей семьи, сестрой кинокритика Кирилла Разлогова. Наташа работала у нас помрежем, то есть бегала, меняла кадры, номера, вела всю документацию помрежа. С ее двумя иностранными языками это, конечно, не соответствовало ее уровню. У меня было такое впечатление, что она наш фильм рассматривала с прицелом на какие-то изменения в личной жизни. Когда появился Цой, она очень сильное влияние на него оказала. У него, безусловно, был какой-то нечеловеческий, животный магнетизм и специальный поэтический дар, но Наташа дала ему какую-то широту, он буквально видоизменился под ее влиянием. Она была отчасти его менеджером, и, видимо, не без ее участия он связался с Айзеншписом. Его карьера начала развиваться, он стал собирать стадионы, начался чес на его имидже, на его имени. Завистники в рокерских кругах тут же заговорили, что Цой продался. Вот и шубу купил себе волчью… Было такое. Но Наташа его реально разнообразила, расширила кругозор. Может быть, я придумываю, но в альбомах, которые выходили после «Ассы», я слышу Наташу, какие-то ее нотки, настроение, состояние.

Из интервью Виктора Цоя и Наталии Разлоговой тележурналисту Сергею Шолохову:

Н.Разлогова: …Соловьев сделал картину на базе рок-музыки не потому, что она ему нравится, а потому, что он чувствует, что за этим будущее, что это тот язык, который понимает основная масса зрителей.

С.Шолохов: Виктор, в фильме «Асса» после мелодраматического финала, когда красавица убивает своего любовника-мафиозо, который падает в ванну с розами, и жанр берет свое, вы поете песню протеста. Не кажется ли вам, что тут есть некая спекуляция… созданная, чтобы интеллектуалы нашли здесь какие-то свои радости?

В.Цой: А я не считаю эту песню песней протеста. И вообще я не очень понимаю, зачем она нужна этой картине. Она выглядит, на мой взгляд, вставным зубом… Ну это скорее дело режиссера. В конце концов, я не мог предположить, каков будет конечный результат. Отвечает за это только режиссер. Я рад, что в этом фильме мне удалось выглядеть максимально отдельно от всего остального.

Н.Разлогова: То, что песня оказалась в конце, вполне естественно, это должно заставить зрителя досидеть до конца фильма. Виктор Цой в титрах идет четвертым, на уровне исполнителей главных ролей, и люди, конечно, ждут его появления. Если песню пустить в начале, вдруг они уйдут? А так они будут сидеть до конца… Этим обеспечивается касса.

Сергей Соловьев
В окончательную версию фильма вошло практически все, что мы сняли. Три четверти картины смонтировал на Ялтинской киностудии. Когда я сдавал картину, главным редактором Госкино был мой товарищ Армен Медведев. Он просил меня выкинуть какую-то ерунду. Но поскольку назначение Армена на эту должность само по себе было немыслимо либеральным поступком власти, я сразу сказал ему: «Ты учти, я ничего выкидывать не буду». А он: «Да там просто явная чушь какая-то». А я говорю: «Не хочу, буду упираться столько, сколько нужно». Он говорит: «А кто финансировал картину?» «Ну, как обычно, «Мосфильм». — «А деньги Госкино там участвовали?» — «Да, участвовали». Тогда Армен мне: «А в таком случае иди ты к черту, за свои деньги я имею право желать, чтобы ты убрал то, что я скажу». Но в конце концов то, что он хотел вырезать, было абсолютно непринципиальной ерундой. Я думал, вцепятся в Брежнева, целующего шашку, но нет. Цензурный запал уже прошел, начиналось вообще бесцензурное время, хотя этого никто и не объявлял.

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить