перейти на мобильную версию сайта
да
нет
Архив

Нойз МС, Вася Обломов, Евгений Горбунов и другие обсуждают, почему молодые русские группы не поют о политике

«Афиша» собрала вместе молодых русских музыкантов — протестных и аполитичных, массовых и модных, — чтобы выяснить, почему голоса зарубежных групп в связи с делом Pussy Riot были слышнее, чем голоса местных, почему правый хип-хоп набирает обороты, почему в России вообще мало поют о политике и как именно это стоит делать.

Действующие лица

Иван Алексеев

Noize MC

 

Даниил Брод

вокалист группы Pompeya

 

Евгений Горбунов

музыкант групп NRKTK и Stoned Boys

 

Василий Зоркий

музыкант, экс-лидер группы 19:84

 

Вася Обломов

он же Василий Гончаров, музыкант

 

Константин Сперанский

музыкант группы «Макулатура»

 

Александр Горбачев

шеф-редактор «Афиши», модератор дискуссии

 

 

ГОРБАЧЕВ: В ходе процесса над Pussy Riot зарубежные музыканты высказывались по этому поводу куда активнее и ярче, чем местные, хотя казалось бы. Мне представляется, что это часть большой проблемы. Троицкий в своей недавней колонке объяснял эту ситуацию страхом потерять клиентов на корпоративах — но даже если принять эту гипотезу, с молодыми группами она не работает. Но и молодые группы не спешат высказываться ни про Pussy Riot, ни про что-либо еще. Политика в последние месяцы стала, простите, модной темой — но все равно музыканты ее не трогают и даже открыто чураются. И это притом, что в западном шоу-бизнесе какие-то высказывания на политические темы, выступления в защиту чьих-то прав — важная часть идентичности почти любой поп-звезды.

БРОД: На Западе музыкантам не нужно бороться за право высказывать свою политическую позицию. Это право им дано с рождения, за него уже поборолись их деды десять тысяч лет назад. Мадонна может поддерживать Pussy Riot, и ей за это ничего не будет. А нам нужно обязательно превращаться в революционеров, чтобы отстоять свое право что-то высказать. И тут возникает дилемма: а нужно ли это молодому музыканту? Я, может, и хотел бы высказать свою позицию на этот счет, но я знаю, какая у нас ситуация, и у меня есть определенные опасения, что это может пойти не столько в плюс, сколько в минус.

АЛЕКСЕЕВ: Многим молодым музыкантам просто западло делать политические заявления. Я по себе могу сказать: когда ты что-то такое говоришь, огромное количество людей тут же обвиняют тебя в том, что ты это делаешь для поднятия своей популярности, и вообще, ты, козел последний, молчал бы в тряпку и пел себе свои песни непонятные. Это, к сожалению, особенность русского менталитета. Когда в 2010 году появилась песня «Мерседес S666», у нашей группы уже была внушительная аудитория, мы постоянно ездили на гастроли, у нас был один альбом, мы готовили второй... И вдруг на несколько месяцев я стал чуваком, который спел про «Мерседес». Мне это совершенно не нравилось. Все эти очереди журналистов, которые задавали один и тот же вопрос, на который заранее знали ответ, меня неприятно шокировали и максимально утомляли. Я думаю, одна из причин, по которой музыканты порой не делают социальных заявлений, в этом. Многим не хочется стать «чуваками, которые спели про Pussy Riot».

 

«Мерседес S666» Нойза МС — пожалуй, самая громкая русскоязычная протестная песня последних лет, не считая Pussy Riot. Впрочем, Анатолий Барков в конечном итоге был признан судом потерпевшим по делу, которым был инспирирован этот трек

 

 

БРОД: Я лично скорее высказался бы в поддержку попавших в беду людей типа Ильи Фарбера. А меня заставляют высказываться в поддержку Pussy Riot. Дескать, поддержите музыкантов. Я думаю, когда в тюрьму незаконно действительно попадет музыкант, наверное, все сидящие здесь выступят. Если Муджуса, например, посадят, все придут к Хамовническому суду с плакатами.

ОБЛОМОВ: А по-моему, если человека посадили в тюрьму несправедливо, нет разницы — музыкант он или ассенизатор. И насколько я знаю, все, кто высказывался, высказывались против решения суда. То есть попросту за справедливость. Они не поддерживали танцы в храме и эту идиотскую акцию, всех просто возмутила несопоставимость содеянного и наказания.

СПЕРАНСКИЙ: Почему? Я поддерживаю акцию. Если вы выступаете за освобождение Pussy Riot, первым делом надо понять, что они хотели сообщить. А они об этом много говорили. И стояли на своем до конца. И мне кажется, что есть определенное лицемерие в том, чтобы их жалеть: ох, бедные девочки, как их судили несправедливо. То есть вы сохраняете нейтралитет, но в то же время прибавляете себе каких-то очков. Вы имеете право выступать за освобождение Pussy Riot, если вы поддерживаете акцию.

 

В своих песнях группа «Макулатура» выражает протест не только против установившегося в России политического режима, но и против пользователей ЖЖ, Евгения Гришковца, офисных клерков, богемы и вообще мира мещанства и пошлости

 

 

ОБЛОМОВ: Да даже Пол Маккартни не поддержал саму акцию. И ни один западный музыкант. И вообще — почему вы выделяете музыкантов в какую-то отдельную касту людей? Наше общество в целом наплевательски относится к самому себе. У нас каждый человек считает, что от него ничего не зависит. В том числе и музыканты. Что вы хотите от людей, которые сидят пьют кофе в «Старбаксе» и думают, что они в Лондоне и вне политики? Ну вот возьмут они завтра гитару, запоют на английском, вы что, у них тоже спросите — почему вы вне российской политики? Это просто такой тип поведения.

ЗОРКИЙ: Мне кажется, для молодых музыкантов, которые еще не набрали некий уровень популярности, тут есть еще один фактор — это опасение потерять свою аудиторию. Потому что не очень понятно, что это за аудитория, чего она хочет? Ты просто не являешься выразителем ее интересов.

БРОД: Скорее уж опасение потерять какие-то потенциальные коннекты. Аудитория-то вряд ли от тебя отвернется, а вот какие-то сильные мира сего — могут.

ЗОРКИЙ: Вот если мы говорим про Ваню, то у него есть чуть большая свобода — понятно, что такое аудитория Noize MC, чего она хочет, о чем думает; она осязаема. А если мы говорим про молодых музыкантов, к которым на концерт приходит 300 человек, то это очень разношерстная аудитория.

 

 

 

«Мне нравится, когда бабки в ах…е»

 

 

ГОРБАЧЕВ: По-моему, про аудиторию группы NRKTK куда лучше понятно, чем про аудиторию Вани — просто исходя из количества.

ГОРБУНОВ: Да нифига непонятно, на самом деле. Ты заходишь на какой-нибудь Look Аt Me, видишь комментарии и думаешь — это что? Это называется либеральная аудитория?! Да это какие-то нацисты маленькие! (Смеется.)

АЛЕКСЕЕВ: Я это испытал несколько раньше, когда вышел клип «Пушкинский рэп». Я думал, что это благая затея; конечно, всем и так все понятно, но если есть возможность лишний раз высказаться в интересной форме — почему нет? И каково же было мое удивление, когда оказалось, что для значительной части моей аудитории это было каким-то предательством. И что много наших слушателей являются ксенофобами. Для них это был повод от нас отвернуться, ну и замечательно — я не хотел бы играть для людей с подобными взглядами и не обломаюсь, если они перестанут ходить на наши концерты. Но что касается ситуации с Pussy Riot... Людям в нашей стране эта ситуация представляется более сложной, чем зарубежным артистам, по вполне понятным причинам. Потому что человек, которого задело это выступление в храме, это, возможно, твоя бабушка.

ГОРБУНОВ: Не знаю, мне нравится, когда бабки в ах…е.

АЛЕКСЕЕВ: В любом случае для меня это не аргумент, потому что произошедшее — вопиющий юридический нонсенс, и я готов против этого высказываться. Но сейчас людей пытаются разделить очень жестко: ты либо за Pussy Riot, либо против. Я вижу явные попытки со стороны СМИ так это подать. Чтобы для этих бабок, которые в ах…е, любая оппозиционная движуха и неприятие существующего режима строго ассоциировались с беспределом в святом месте. А для молодежи, наоборот, все православные стали врагами, с которыми не о чем разговаривать.

 

Эту песню Иван Алексеев выложил в интернет через неделю после того, как состоялся круглый стол «Афиши»

 

 

ГОРБУНОВ: В этой ситуации не получается плакатных заявлений, потому что все знают, что поступок оголтелый и не очень красиво сделанный. Но он классный — классный тем, что видно, как из всех срочно полезло говно и какие все м…даки кругом. Хотя мы и так это знали. А то, что приговор несправедливый... Ну да — но какой тут плакат получится? Типа девки, конечно, дурные, но приговор несправедливый — ну что это за заявление? Конечно, лучше сказать — свободу! Они все правильно сделали!

ЗОРКИЙ: Мне кажется, в том, что мы обсуждаем, есть более общая вещь. Российская музыка с конца 90-х и далее в принципе очень мало рефлексировала на тему того, кто мы, как мы живем здесь, что происходит с нами. Это много с чем связано. Ну, в частности, очень хотелось подражать западным артистам, которых стало много в зоне доступа. И получилось, что форма была важна, а содержание — не так важно. И сама эта форма, которую музыканты на себя примеряют, не предполагает никакого высказывания на эту тему. Я и о себе говорю. У меня есть вопрос — в какой форме я могу сказать, каким может быть мой плакат? Я не знаю. Я с трудом представляю, как в той форме, в которой существует группа Pompeya, поющая на английском языке, можно об этом высказаться. Или вот не в формате Васи Обломова, а в формате вашей же группы «Чебоза».

ОБЛОМОВ: А никто не заставляет высказываться в песне. Достаточно написать твит.

ЗОРКИЙ: При этом, если говорить про Запад, понятно, что там есть работающая политическая модель. Есть страна, есть избиратели, которые голосуют и что-то понимают в политике. У нас у большей части общества есть ощущение, что вся политика делается узким кругом. И у музыкантов, которые чуть выше продвигаются по карьерной лестнице, начинают тусоваться с олигархами и губернаторами, возникает чувство близости к власти. А тогда зачем делать публичные заявления, если от людей ничего не зависит? Мне кажется, не существует прямой зависимости: если ты выскажешься оппозиционно, тебя не позовут на корпоратив. У людей, которые достигли определенного уровня популярности, возникает скорее такое легкое неудобство. Ты приезжаешь в «Газпром» или еще к кому, а там 200 сенаторов, и они тебе говорят: «Ну Сереж, ну е-мое!»

ОБЛОМОВ: Да они все всё понимают! Ко мне однажды пришел на концерт глава одного края, член «Единой России» и так далее, нажрался и начал предлагать дуэт за деньги. Мол, знаешь, говорит, так мне все это надоело... Действующий губернатор!

АЛЕКСЕЕВ: У меня был один прецедент, когда какие-то такие вещи влияли на концертную деятельность. Сразу после того как я вышел из тюрьмы в Волгограде, у нас отменилось два или три выступления. В Коломне местная милиция пришла к организаторам и сказала, что концерт проводить не нужно. И еще мы должны были быть хедлайнерами на опен-эйре в Чебоксарах, и, когда мы уже были на вокзале с инструментами, нам сказали, что мы можем больше не приезжать. Больше таких случаев не было ни разу.

СПЕРАНСКИЙ: У нас тоже недавно была смешная история такого рода. Мы выступали на веганском фестивале в Саду имени Баумана. Там вообще не было ментов — но сразу после первой песни, где у нас фигурирует Владимир Путин, они стремительно начали появляться. Их стало больше, чем публики. И после третьей песни они нас со сцены убрали, сказав, что мы материмся в общественном месте. Что было правдой. Но человек, который руководил нашим задержанием, все время говорил, что мы не имеем права петь про Путина.

 

Примерно так происходило задержание группы «Макулатура» во время концерта в Саду Баумана месяц назад

 

 

ОБЛОМОВ: Ну хоть честно сказал.

ГОРБАЧЕВ: Мне вот еще кажется, что в молодой российской музыке — да и не только в музыке, наверное, — есть какая-то боязнь прямого высказывания. Кажется, что это плоско, пошло, некрасиво. Все боятся Шевчука. Вот у группы NRKTK, например, есть дико антиклерикальная песня «Аллилуйя», буквально про то, что сейчас происходит, — но как раз сейчас вы ее и не играете.

ГОРБУНОВ: Да она тупая просто! (Смеется.) И вообще она не про что-то конкретное, а про потребительское отношение к вещам, к которым так относиться не надо.

 

Песня «Аллилуйя» появилась на записи группы NRKTK «Black EP», которую вообще во многих отношениях можно счесть антиклерикальной

 

 

АЛЕКСЕЕВ: Мне кажется, тут проблема глубже. У нас же диссиденты, барды, поэты-шестидесятники, русский рок — все эти люди долгое время вынуждены были говорить эзоповым языком, маскировать свою мысль, чтобы окончательно не надавали по шапке. И у людей, воспитанных на русскоязычной культуре, в итоге возникает стереотип, что говорить иносказаниями и метафорами — это нормально, а говорить прямо — глупо и пошло.

БРОД: Ну я лично не вижу трибуны, с которой я в качестве артиста, а не гражданина, мог бы что-то дельное высказать. Как гражданин я написал у себя в фейсбуке: приговор — позор. У меня тысяча френдов, они поставили пять лайков, и все. А как артист — где? Я должен начать рассказывать про Pussy Riot на презентации новой машины BMW? Или в каком-нибудь хипстерском ресторане, куда люди реально пришли отдохнуть? То есть группа создала вокруг себя такой ореол, что это получается просто неуместно.

ГОРБУНОВ: Кроме политики и социальной движухи есть гораздо более важные вещи, про которые музыка в принципе. Необязательно быть остросоциальным, чтобы быть хорошим музыкантом.

АЛЕКСЕЕВ: Мы вот выступали на втором «Марше миллионов», и я не могу сказать, что у меня остались позитивные впечатления от того, что звучало со сцены и как люди себя на ней вели. Я среди этих людей не вижу тех, с кем хотелось бы ассоциироваться.

ГОРБУНОВ: Некому доверять. У нас какой-то свой класс — музыкантов, творческих чуваков, — и мы никого не можем поддерживать, потому что прекрасно знаем, что с людьми, которые хотят власти или находятся в ней, по умолчанию что-то не так.

 

 

 

«Возникает стереотип, что говорить иносказаниями — это нормально, а говорить прямо — глупо и пошло»

 

 

ГОРБАЧЕВ: И еще политика у нас совершенно не воспринимается как область, в которой есть фан, драйв. Очевидно, что это не везде так, потому что альбом Green Day «American Idiot» — это не только политическое заявление против президента Буша, это еще и чистое веселье. У нас такой энергетики в этом поле нет.

ЗОРКИЙ: Так потому что столько говна, что непонятно, за что браться. Оно превращается в фон, ты перестаешь его воспринимать. Вот если ты живешь в Америке — ты классный, у тебя все работает, и вдруг что-нибудь на…бывается: вау! Напишем про это альбом. А здесь есть ощущение, что скоро на…бнется все, и это безумное мутное болото, в котором нет права, и нет людей, за которыми пойдут.

ОБЛОМОВ: Наступила эпоха менеджеров. Основная логика сводится к тому, что лучше ничего не делать, чем сделать и пожалеть. И музыканты в том числе разделяют эту точку зрения. Пресловутая стабильность у них заключается только в том, что завтра будет то же, что вчера. И не дай бог что-нибудь изменится.

СПЕРАНСКИЙ: Послушайте, но есть ведь куча музыкантов, которые говорят о политике. Просто это далекий от нас всех пласт. Это так называемый правый рэп. Это Миша Маваши, который собирает тысячи человек на концертах, и другие, которым зигуют в клубах. Эти люди не стремаются со сцены заявлять свою политическую позицию, они собирают публику. И нужно им что-то противопоставить, потому что рано или поздно эти люди придут сюда, будут здесь зиговать и все разнесут. Мне кажется, нельзя разделять политику и какую-то частную жизнь, политику и «более важные вещи». Все более важные вещи — это и есть политика. Любовь – это политика. А если ты это разделяешь, рано или поздно придет Миша Маваши и объяснит тебе, что к чему.

 

Артист Миша Маваши любит позировать на фоне церквей, выступает за трезвую Россию, а среди других его песен имеются, например, такие: «Стая сильная», «Брат за брата» и «На кулаках живого места не осталось». На данный момент у этого клипа более двух миллионов просмотров (для сравнения, у размещенного выше клипа Нойза МС «Мерседес S666» — немногим менее полумиллиона)

 

 

АЛЕКСЕЕВ: Да, правый рэп набирает обороты стремительно. Получается, что у нас все, кто по политическим вопросам высказываются, — это в первую очередь правые. Самое обломное и страшное, что там появляются вещи, круто сделанные. «Проект Увечье», например. На меня веет холодом от этих записей, я очень расстроен, что это вообще существует.

ОБЛОМОВ: Дело в том, что единственная национальная идея, которая может прижиться в голове у среднестатистического россиянина, — это «Россия для русских». Ее, к несчастью, не надо объяснять, ее в состоянии понять любой придурок. И, как это ни страшно, скорее всего, этим все и кончится. Потому что власть в России никогда не менялась мирным путем. Нынешние митинги — это 1905 год. А ждет нас новый 1917-й, когда придет Миша Маваши, и на митинги будут ходить не добрые хипстеры, а пацаны с дубинами, с которыми уже общаться не о чем.

ГОРБАЧЕВ: Вы 15 минут назад говорили, что хипстеры сидят в «Старбаксе» и не ходят на митинги.

ОБЛОМОВ: Конечно, большинство все-таки не ходят. Максимум, что они делают, — это борются с режимом тем, что ставят 5 лайков и делают 10 перепостов. Даже московские сто тысяч мирно митингующих — это небольшой процент от всех жителей. Большинство все равно пассивно смотрит на происходящее по телевизору.

ЗОРКИЙ: Эта ситуация сильно изменилась за последние пару лет.

АЛЕКСЕЕВ: Да, я не верил в то, что возможны настолько крупномасштабные акции протеста.

 

 

 

«Если ты не чувствуешь внутренней свободы, ты вообще не хочешь, чтобы тебя кто-то лечил»

 

 

ГОРБАЧЕВ: В том-то и дело — в это все так или иначе вовлечены, все обсуждают. И когда ты сначала видишь людей на митинге, а потом их же — на концерте Pompeya, на котором вся эта политическая реальность как будто не существует... Ну не знаю, у меня возникает диссонанс.

ЗОРКИЙ: Почему? Приходя на концерт Radiohead, ты же не рассчитываешь...

ГОРБАЧЕВ: Radiohead поют песни «2+2=5» и «You and Whose Army», как минимум. На концерте Radiohead на сцене висит тибетский флаг, например.

ЗОРКИЙ: Это другое. Это про вовлеченность в принципе в какую-то социальную жизнь.

ОБЛОМОВ: Мне вот не нравится на концертах U2, когда Боно начинает впаривать свои правозащитные телеги. А это уже превратилось в обязательную часть концерта.

ЗОРКИЙ: Если ты не чувствуешь внутренней свободы, ты вообще не хочешь, чтобы тебя кто-то лечил. У меня самого такое ощущение от Шевчука возникает часто или от того же Боно. «Ну что ты такое говоришь?! Ну банальные же вещи».

АЛЕКСЕЕВ: Помните, с чего начинаются «Симпсоны в кино»? «Привет, мы группа Green Day, сегодня мы играем здесь для вас 3 часа абсолютно бесплатно, а теперь мы бы хотели 10 минут поговорить о проблемах окружающей среды...» — «Заткнись!» И люди начинают говном кидаться.

 

ОБЛОМОВ: Когда Боно на концерте в России рассказывает про эту африканскую (на самом деле бирманскую — Прим. ред.) женщину-заключенную — чтобы россиянин сидел и парился на этот счет... За границей гражданское самосознание нормально для человека. Первый раз потрахался, первый раз выпил пива, первый раз проголосовал. А у нас вдолбили в головы, в том числе и СМИ, что от тебя ничего не зависит. Будь вне политики — это круто. Все политики — м…даки.

ГОРБУНОВ: (шепотом) А они и есть м…даки.

АЛЕКСЕЕВ: У меня есть друзья, которые имели и имеют к политике какое-то отношение, и все говорят одно: даже если приходит чувак, который говорит правильные вещи и мог бы что-то изменить к лучшему, как только он сталкивается с этой системой, то через какое-то время неизбежно принимает ее правила.

ЗОРКИЙ: Наше отличие от западного общества или даже тоталитарного, но работающего общества, по-моему, в том, что эта система очень условная, аморфная. Она почти не существует. Все эти инциденты происходят оттого, что кто-то на месте решил выпендриться. У меня ощущение, что нет никакой вертикали власти, — это просто огромное болото, в котором все плавают. Банальность зла, состоящая из кучи маленьких идиотов. И меня пугает эта аморфность. Мне кажется, что есть какое-то количество людей, непонятно сколько, каждый держит свой кусок, как-то они взаимодействуют, и не очень понятно, против кого сражаться. Невозможно сражаться против всего.

ГОРБУНОВ: Можно только поржать.

 

 

 

«Ну это же нелепо — фигачить по струнам и петь: «Проблемы ЖКХ!»

 

 

ЗОРКИЙ: Поржать — да. Но сатира ведь так и работает: ты выпускаешь пар, а дальше ничего не происходит.

ОБЛОМОВ: А мне кажется, что очень важно смеяться над властью. Это показатель здорового гражданского общества, когда люди не стесняются смеяться над проблемами страны и не боятся последствий.

ГОРБУНОВ: Я хотел сказать про аморфную массу. Вот Шевчук в интервью «Афише» сказал классную штуку — в том смысле, что хватит обвинять. И тех, и этих. Перестанем обвинять — и все будет классно. А если у людей дискомфорт, они будут искать тех, кто виноват, кто крайний. Потому правый рэп и популярен, что людей другой национальности легче обвинять и прессовать.

АЛЕКСЕЕВ: А еще сразу получается такой ореол реального правдорубства. Там же подача такая: вы все погрязли во лжи и лицемерии, а я смею об этом сказать. И если что, я еще в спортзал хожу и по башке могу дать.

ГОРБУНОВ: Проблема в том, что вменяемая политизированная музыка здесь невозможна, потому что в ней не будет никакого романтического посыла. У политизированности все-таки есть романтическая функция: типа ты с гитарой, как с оружием. Ну как Rage Against the Machine. А у нас... Ну это же нелепо — фигачить по струнам и петь: «Проблемы ЖКХ!» (Общий смех.)

БРОД: Это только в формате юмора и будет канать.

ОБЛОМОВ: Но у нас и это, по сути, запрещено. Если ты шутишь, то беззубо и желательно не про них. У меня был такой случай. Я был в эфире одной крупной радиостанции и в первой половине часа поставил песню «Пока, Медвед». В перерыве, пока шли новости и реклама, мы вышли из студии, и я узнал, что двух продюсеров уволили, а передачу закрыли. Я напрягся и, поскольку полчаса еще оставалось, предложил сказать об этом эфире. Они ответили — нет, пожалуйста, не надо. Я не могу сейчас сказать, что это за радио, потому что они очень надеются, что их передумают увольнять. Но вот это произошло.

 

Та самая песня Васи Обломова, записанная музыкантом в рамках спецпроекта телеканала «Дождь» вместе с Ксенией Собчак и Леонидом Парфеновым

 

 

ГОРБАЧЕВ: Почему-то в таких случаях никто никогда не называет имен.

АЛЕКСЕЕВ: Хорошо, ну если без имен — насколько сверху позвонили?

ОБЛОМОВ: Позвонил директор станции. Причем он в этот момент собирался улетать в отпуск и находился в аэропорту.

АЛЕКСЕЕВ: Ну то есть не из Кремля позвонили, да, не из аппарата президента? Это паранойя на местах, на этом и держится большая часть прецедентов.

ЗОРКИЙ: Такое не только с музыкой происходит. Мой друг делал фестиваль в одном региональном городе, где губернатор потребовал текстовую распечатку всех фильмов российского производства на предмет того, будут ли там политические заявления.

ОБЛОМОВ: Был еще в Петербурге рядом с Петропавловской крепостью смешной фестиваль. Они позвали выступить героев интернета. Сява, Валентин Стрыкало, ну и я должен был выступать. И перед самым концертом листок со списком выступающих попал на стол в администрации Санкт-Петербурга, и там решили, что мое выступление будет экстремистским. И меня вычеркнули. Так я понял, что тексты Сявы, исполненные под Петропавловкой, никак не оскорбляют чувства администрации Петербурга.

ЗОРКИЙ: Мне кажется, у нас большинство страны живет в постоянном ощущении оскорбленности своих чувств.

ГОРБАЧЕВ: Я бы все-таки вернулся к исходной теме разговора. Вот мы пришли к тому, что политика — это не кул, болото и так далее. Но ведь это не всегда так было. В 90-е в ней был драйв, мне кажется. Диджей Грув записывал трек «Выздоравливайте, Борис Николаевич». Была акция «Голосуй, или проиграешь».

АЛЕКСЕЕВ: Да, это было смешно. Я недавно пересматривал высказывание группы «Мальчишник» на эту тему. Там Дельфин еще в таком парике, как волосатый металлист из 80-х. Но тогда люди просто плясали на обломках Советского Союза. Они долго боролись с системой, наконец-то все рухнуло, и было ощущение, что просто пипец, наступило светлое будущее.

ГОРБУНОВ: А сейчас все просто знают, что мы идем в какой-то темный тоннель, находимся в нем уже какое-то время, что дальше — непонятно... Ну и ладно тогда, давайте просто кайфовать, как получится.

 

Слева направо: Василий Зоркий, Константин Сперанский, Евгений Горбунов, Вася Обломов, Даниил Брод, Иван Алексеев. «Афиша» благодарит институт «Стрелка» за помощь в подготовке материала

ЗОРКИЙ: Многие же экономисты говорят, что Россия не заслужила революцию 1991 года, она ее не добилась. Была система, которая разрушилась сама, но не было мощной защиты каких-то конкретных своих интересов, не было понимания, куда мы хотим прийти.

АЛЕКСЕЕВ: Так то же самое было с Октябрьской революцией. Огромное количество людей высказывались, что Россия не готова перейти к другому строю. Нельзя перескочить через целый этап, не имея буржуазии, организовать коммунизм. Но Ленин поступил, как истинный пассионарий. Типа х…ня-война, главное — маневры.

ОБЛОМОВ: Главное — это диктатура пролетариата, когда малообразованному рабочему внушили, что его интересы — самые главные. В то время в России появилось слово «умник» в оскорбительном смысле. Ну и рабочий жил с осознанием, что земля крутится вокруг него. А потом мы еще спрашиваем у этого рабочего, почему он не создал гражданское общество?

ЗОРКИЙ: Я сегодня читал довольно интересный текст Сапрыкина, в котором он говорит, что это как раз Суркову очень выгодно делить общество на креативный класс и всех остальных. Это сразу создает антагонизм. Типа — нам не о чем с ними разговаривать.

ОБЛОМОВ: Когда фанаты «Спартака» бушевали на Манежной, ОМОН никого не бил. Вышли милиционеры, поговорили с ними, а Путин еще потом и пивка с ними выпил. А когда выходит вшивая интеллигенция отстаивать свои гражданские права — понятно, что их можно избить.

ГОРБАЧЕВ: И с этими фанатами нет смысла разговаривать? Ну вот с ними сейчас говорит Миша Маваши, а вы не хотите с ними попробовать поговорить?

ОБЛОМОВ: Да это невозможно. Попробуй, когда он кого-то бьет, подойти и разубедить его.

БРОД: Я могу с любыми людьми разговаривать. Но я имею в виду — лично. Не через музыку. Попробовать докопаться, понять, что у человека внутри и заложить в него какие-то, может быть, позитивные ноты.

АЛЕКСЕЕВ: А ты общался вообще с такими людьми?

БРОД: Конечно. Что вы думаете, у меня нет знакомых фанатов?

АЛЕКСЕЕВ: И как, много заложил позитивных нот?

 

Музыка группы Pompeya тоже, кажется, старается закладывать позитивные ноты

 

 

ОБЛОМОВ: Ну уж если мы о музыке — вот ты приди на концерт Стаса Михайлова на VIP-места и включи «OK Computer». И попробуй потом доказать, что это искусство, а Стас Михайлов...

ЗОРКИЙ: Это не способ разговора, это способ получить по роже. Приди на концерт Radiohead и попробуй включить Григория Лепса. Думаешь, будет другая реакция?

ГОРБУНОВ: Музыка на самом деле не сплачивает никого, наоборот — разобщает. Это как средство классовой борьбы друг с другом. Типа мы пишем такое, а вы слушайте свое говно.

ОБЛОМОВ: Я думаю, слушатель Елены Ваенги тоже может быть не согласен с происходящим в стране. Парфенов же рассказывал недавно, как он ехал в день приговора Pussy Riot в такси, водитель слушал радио, и бабка позвонила в эфир и сказала: я бы хотела посвятить несчастным осужденным девочкам из Pussy Riot эту песню. И заказала песню Ваенги «Жалей».

 

 

 

«Оскорбление чувств — это нормально. Музыка должна оскорблять чувства»

 

 

ГОРБАЧЕВ: Если музыка не способ разговора, зачем вам проект «Вася Обломов», зачем вы пишете такие песни?

ОБЛОМОВ: Я пишу о том, о чем получается писать, не думая о последствиях. Вот я сейчас сочинил песню, и двое друзей сказали — ну поздравляем, теперь у тебя наконец-то начнутся проблемы. Но я думаю, что ее в итоге все равно все услышат. Потому что в конечном итоге опасность представляют не власть имущие, а долбо…бы.

ГОРБУНОВ: Мне вообще кажется, что оскорбление чувств — это нормально. Музыка должна оскорблять чувства. На самом деле, когда я сюда шел, то думал, что буду высказываться крайне негативно. Я всегда считал, что политизированность музыки — это какая-то ерунда. Мне какое-то время было стыдно, что я не интересуюсь всяким социальным движем, но в конечном счете мне кажется, что музыка — это абстрактная штука. Она должна быть чистой, чтобы туда можно было убежать, закрыться и по крайней мере отдохнуть от всего пи…деца, который вокруг творится. Я и до сих пор так думаю, но главное все-таки — чтобы люди искренне это делали. И по возможности красиво.

БРОД: Кстати, у Pussy Riot красиво не получилось. Хотя новый трек ничего! Там хотя бы живые барабаны есть.

ОБЛОМОВ: О, я, кстати, вспомнил! Мы же в клипе «Любит наш народ» с Ваней и Шнуровым стоим втроем на фоне Храма Христа Спасителя. Ну все, нам пи…дец.

СПЕРАНСКИЙ: Не знаю. Мне кажется, музыка все же должна иметь мобилизационный эффект. На меня так в свое время повлияли альбомы «Гражданской обороны» «Невыносимая легкость бытия» и «Солнцеворот». Там не было ничего прямым текстом сказано о том, какое дерьмо происходит, но, когда ты их слушал, было понятно, что нельзя сидеть сложа руки и нужно хотя бы на листочке бумаги начинать рисовать серп и молот — или что угодно. Сейчас не хватает такой музыки. И мне кажется, в России она должна появиться. Иначе будут проблемы.

 

Альбомы «Гражданской обороны» середины 90-х с их отчаянными гимнами революции, которая невозможна, вообще в каком-то смысле очень подходят текущему моменту (как, впрочем, и всем остальным моментам)

 

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить