перейти на мобильную версию сайта
да
нет
Архив

Почему русские группы не поют по-русски

Вопрос не нов, но по-прежнему актуален: интересные и талантливые новые русские группы появляются чуть ли не еженедельно — однако большая их часть не поет на родном языке, предпочитая русскому английский. Чтобы наконец разобраться, в чем тут дело, «Афиша» собрала поющих по-русски и по-английски на очную ставку — а также попросила высказаться по теме нескольких экспертов.

Участники круглого стола

[альтернативный текст для изображения]

Александр Горбачев

музыкальный обозреватель «Афиши»

 
[альтернативный текст для изображения]

Евгений Горбунов

музыкант, продюсер, участник групп Narkotiki и Stoned Boys

 
[альтернативный текст для изображения]

Надежда Грицкевич

певица, вокалистка группы Moremoney

 
[альтернативный текст для изображения]

Василий Зоркий

лидер группы «19:84»

 
[альтернативный текст для изображения]

Иван Смирнов

вокалист и автор песен группы «Краснознаменная дивизия имени моей бабушки»

 
[альтернативный текст для изображения]

Кирилл Иванов

музыкант группы «Самое большое простое число»

 
[альтернативный текст для изображения]

Глеб Лисичкин

редактор журнала Vice, сотрудник лейбла Gala Records, директор группы Cheese People

 

Горбачев: Давайте вот с чего начнем: когда это вообще появилось? Когда молодые группы начали массово петь по-английски? У меня есть ощущение, что в 90-х такого не было, что это феномен последнего десятилетия.

Горбунов: Да нет, почему? В Хабаровске какая тема была — в начале 90-х очень много было групп, которые пели по-английски. Потому что если пели по-русски — сразу получался русский рок. А тут люди модничали, слушали гранжуху всякую, альтернативщину, бритпоп — и они все пели по-английски. Но это все очень местечковое было. И я всегда думал, что это полный отстой, — какой смысл вообще по-английски петь?

Иванов: И не только в Хабаровске. В Петербурге знаете, сколько этого было? В зоопарке был клуб, собственно, «Зоопарк», и там выступали англоязычные группы — просто потому что это была ясная эстетика, было понятно, как работать с этим языком. Они не думали, что придет кто-то с Warner или EMI и подпишет их, они не для этого играли. Русский казался ненужным, немодным. Кроме того, это был такой способ эскапизма — хотелось, чтобы здесь стало, как там. Тебе 18 лет, ты модный парень, тебе хочется играть модную музыку — естественно, в середине 90-х тоже никто не думал играть модную музыку на русском языке. В середине девяностых никто, кто хотел играть модную музыку, а в восемнадцать лет все так хотят, не думал играть ее на русском языке.

Лисичкин: Да ладно, где примеры? Кто все эти люди? Это вранье. Не было таких групп!

Иванов: Да вы их просто не знаете. Вы из клуба «Там-там» помните десять групп — а месяцев-то 12 в году, и клубные дни надо чем-то занимать. Вот этим они и были заняты — панк-рок, гранж и так далее. Просто они играли более не свою музыку, чем сейчас, более, что ли, ученическую.

Горбачев: Давайте все-таки жанровые истории брать не будем. Понятно, что есть условный гранж, есть там русский блюз, где ничего не меняется последние 10 лет. Мы все-таки немного о другом.

Фотография: Зарина Кодзаева

Василий Зоркий, Кирилл Иванов, Глеб Лисичкин

 

 

Лисичкин: Тут есть два вопроса. Когда появился язык — ну он всегда существовал: каверы пели, псевдокаверы. А что касается уже каких-то амбиций — сделать так, чтобы еще и там послушали, — я помню трек совместный Дельфина с американской певицей Стеллой; не совсем англоязычный, но все же. Вообще, если говорить о волне... Когда был журнал Play, покойный Костя Савоськин очень любил группу Mother’s Little Helpers — у них большая часть песен была на английском. Да и вообще — мы эти сборники к каждому номеру журнала делали, и там много песен было на английском. То есть в нулевых все это уже начало цвести в полный рост. Я недавно думал — почему. И решил, что просто бабло появилось. За это стали платить. За концерты, за рекламу, за саундтреки. А английский язык стал символом фирменности. Фирменность звука — более тонкая материя, а вот адекватно повторить какие-то слова более-менее любой может. У нас вообще в стране любят фальшивки: у нас фальшивые геи, фальшивые шмотки — и кто-то, кем-то притворяющийся, может на этом зарабатывать. И музыканты, притворяющиеся фирмачами, получили возможность как-то существовать.

Иванов: Мне кажется, что мы говорим о нескольких разных мирах. Есть планета групп, которые, условно говоря, собирают клуб «Третий путь». Есть планета клуба «Кризис жанра», где постоянно играют англоязычные группы. Есть планета Максима Сильвы-Веги и клуба «Авант».

Горбачев: Ну да, я вот все к тому и веду, что, по-моему, вся эта англоязычная линия началась как раз с первого поколения «Аванта» — и это, конечно, тоже был эскапизм.

Горбунов: По-моему, есть две планеты. Есть группы, которые продолжают традицию эскапизма и копирования, как у нас в Хабаровске играли или в Питере вот эта бритпопщина, или то, что в «Аванте», эта всякая х..йня, инди-рок. А есть чуваки, которые просто считают, что английский — универсальный язык, а на русском сложно сочинять тексты, чтобы никто от них не блеванул, и поэтому они делают так. Это я говорю и про себя в том числе, и про Love-Fine, например.

Иванов: Это разные мотивации. Эскапизм заключается примерно в следующем: давайте представим, что мы не в России живем, что у нас тут Лондон, что есть классные студии звукозаписи, что куда ни пойдешь — постдабстеп-икона тебя ждет на каждом углу. И так далее. Давайте это изобразим и музыку будем играть, как там, — и, может быть, станет, как там. Но ужас в том, что не станет.

Горбунов: Мы недавно были в Ижевске с концертом и останавливались в профилактории «Редуктор» — где останавливаются почти все группы, которые туда приезжают. Было грязное время года — то ли осень, то ли весна, говно все наружу. А за месяц до нас в том же клубе, что и мы, играла группа Tesla Boy — и наверняка они тоже останавливались в профилактории «Редуктор». И вот выхожу я из этого профилактория, смотрю вокруг и представляю себе, как Севидов тоже вот так выходит и смотрит. И думаю: «Б..дь, ну какая уж тут электрик-леди!» Ну то есть — мы говорим о чуваках, которые хотят выпасть из этого контекста и принадлежать к другому. Но не могут.

 

Иванов: Я тоже могу рассказать по этому поводу историю. Группа «Елочные игрушки» в свое время не осталась в Англии, хотя у них был контракт с большим лейблом, тур по всей Англии, с Plaid они писались. А здесь ничего не было вообще. Можно было остаться там и все делать. И Саша, и Илья очень разумно мне сказали: чтобы делать музыку, как там, надо там жить, надо к этому месту, времени, ощущению принадлежать. А им хотелось сделать что-то такое, но свое, в России, поэтому они вернулись. То есть дело в чем: ты здесь вырос — сможешь ли ты врасти в другую культуру? Мне, например, жалко, когда я слышу хорошую песню русских музыкантов, а в ней английский текст. Неинтересно жить в плоском мире, когда ты слышишь и думаешь — ее могли бы записать в США, Германии, Англии, Франции. А наше-то где? Хоть чуть-чуть? История про рынки мне кажется совершенно абсурдной. У нас в стране 135 миллионов человек — какие тебе еще нужны рынки? Другой вопрос, что есть сама специфика пения как такового. Вот Надя — она, в отличие от многих, именно что поет. И там, насколько я понимаю, такие мелодические конструкции, которые по-английски петь просто-напросто проще.

Грицкевич: Ну да, мы потому и начали с английского, что так было проще. Английский мягче ложится, проще идет.

Зоркий: Для музыки, которая состоит из мелодий, английский вообще больше подходит.

Смирнов: Это сто процентов.

Зоркий: Больше интонационных возможностей, возможностей для перестановки слов.

Горбунов: Слова короче.

Лисичкин: Я, кстати, в целом согласен, что по-английски петь проще. Но вот в случае Нади я с этим не согласен, потому что некоторые ее песни на русском и по подаче, и по звучанию, и по мелодии... В общем, они могут быть любимы большим количеством людей.

Грицкевич: Да я вообще не вижу разницы! Для меня одинаково естественно петь и на английском, и на русском. Наверное, на русском больше шансов получить какой-то отклик, но с другой стороны — английский же уже очень сильно интегрирован, все смотрят сериалы на английском, слушают музыку на английском. Ну, все не все, но аудитория журнала «Афиша», по крайней мере. Что тут обсуждать? Я не могу сказать, что я вкладываю в тексты на английском языке так уж много смысла. Это фонетическая вещь — чтобы интересно прозвучало, чтобы было приятно петь. У тебя есть мелодия — и тебе надо заполнить в ней пустоты. Я вот знаю, что Вася много смысла вкладывает.

Зоркий: В английские тексты?! Ну да, как же. Мне кажется, тут две разные ситуации. Одна — когда человек свободно владеет языком, как Надя, и он может написать внятный текст. А другая... Я начал писать тексты по-английски, потому что это было действительно проще, они мелодичнее; мне казалось, что можно написать более лаконичный и красиво звучащий текст. Тут еще такая штука: я был вытащен из контекста русской музыки. Я не слушал Бориса Гребенщикова, Башлачева и так далее. Цоя и Майка слушал, да — но на этом отношения с русской музыкой заканчивались. И когда передо мной встал вопрос языка, у меня не было никаких сомнений, потому что в русской музыке ничего интересного я для себя не вижу — именно с музыкальной точки зрения. Почти во всех случаях — три аккорда, хреновая аранжировка. Неинтересно. А мировая музыка — в детстве казалось, что это вау, круто. Хотя, конечно, восторг проходит, и ты понимаешь, что...

Иванов: Там тоже три аккорда.

Лисичкин: Английские слова короче, из них удобнее компоновать строчки. Абсолютное большинство российских англоязычных текстов — это не какое-то осмысленное высказывание, а такие кричалки. Темповые песни, с короткими словами в припевах, придающими дополнительный грув музыке. А если мы хотим что-то рассказать, то нам удобнее пользоваться длинными словами на русском языке.

Зоркий: Я не совсем с этим согласен. Когда читаешь английскую поэзию, в ней очень много слов, которые создают образы. Какой-нибудь Блейк или Донн — три слова задают тебе целую систему. Русская поэзия куда более описательна.

 

 

«В русском языке слова длиннее — и это неудобно. Но они еще, блин, какие-то, сука, эмоциональные слишком!»

 

 

Горбунов: Я хотел тоже по теории. В русском языке слова длиннее — и это неудобно. Но они еще, блин, какие-то, сука, эмоциональные слишком! Даже самые тупые.

Грицкевич: В английском меньше драмы.

Горбунов: Да. Английский — информативный. Что хочешь сказать, то и сказал. А тут добавляется еще фонетическая фигня — тебе хочется это слово, но оно какое-то прямо вообще... Очень много русских слов, которые просто невозможно петь. Мы выбрали самый легкий путь — читку. Знаете, как сложно припев придумать? Мы припев пишем сначала, чтобы он красиво звучал, чтобы там не было какого-нибудь слова типа... «кальмар»!

Иванов: Английский тебе кажется информативным просто потому, что ты не чувствуешь этих коннотаций. Которые там есть так же, как здесь. Носитель языка наверняка даже в слове dance слышит что-то другое, чем мы с вами.

Смирнов: Получается какая-то уравниловка. Все ведь занимаются разными вещами. Narkotiki — это трэш и угар, все должны подпевать, а как подпевать, если слова на английском? Я, например, английского языка не знаю, при этом пишу песни на английском. Для меня музыка — не профессиональное занятие, мне просто интересно играть. Я пишу со словарем Макмиллана: мне просто прикольно и забавно собрать вместе слова и потом проверить, как это поется. Если мы говорим про фонетику — тут еще вот какой момент: когда люди поют на английском, а потом начинают петь на русском, у них все меняется. Вот Everything Is Made in China сделали кавер на «Мумий Тролль» — так это вообще как будто другой человек поет! Какой-то русский бритпоп из девяностых. А если девушка начинает петь на русском — бах, и она понимает, что звучит, как Земфира или Жанна Агузарова. Ты начинаешь себя соотносить с каким-то аналогом, с которым ты не хочешь себя соотносить. По-английски все проще замаскировать — даже такую вещь, как качество вокала. Или вот многие пеняют на акцент — не знаю, мне кажется, что людям в Европе вообще на это наплевать. В Америке вообще каждый второй эмигрант — пой ты хоть с перуанским акцентом. И вообще по поводу интеграции: ну да, если не будут петь по-английски, никуда это все и не интегрируется, будет вариться в своем соку, никуда не вылезет. Если ты хочешь быть со всеми в одном пространстве (мне вот интересно было бы познакомиться или сыграть с теми музыкантами, которые для меня авторитетны), надо петь на английском, ничего не поделаешь с этим.

Кавер-версия песни «В рейс», сделанная Everything Is Made in China для проекта «Афиши» «Делай меня точно»; первая и единственная песня группы на русском языке

 

Комментарий первый: классик

Илья Лагутенко
«Мумий Тролль»

«Как ни странно, свои первые песни, когда мне было лет 10, я тоже сочинял на английском языке. Мне казалось интересным подхватить какие-то мысли, которые разрабатывались людьми где-то очень далеко, в странах, о которых я и не подозревал, что и как там происходит. Быть в одной команде с ними, быть в роке. Первая моя песня была описанием соревнования гоночных автомобилей: я сначала набросал текст на русском языке, потом аккуратно перевел на английский, пользуясь двухтомным словарем Гальперина. Сейчас все гораздо проще. Но дело-то не в национальностях, языках и прочее. Дело в том, чтобы песня работала, — и здесь нет рецепта. Наше обращение к песням на английском было обусловлено желанием добраться до максимально широкой и максимально международной аудитории. Что касается нового поколения, то люди, которым сейчас 13–14, ориентируются на окружающую ситуацию — а она в нашей стране ничем не отличается от китайской или португальской. Есть рынок клубной культуры, музыканты с твоего двора, которые создают музыкальный фон, ауру; есть большой бизнес, который работает по своим правилам. Но нам нужна своя отдельная история, миф, который должен взращиваться на местной ниве. Когда у меня спрашивают про самую запомнившуюся русскую песню на английском, я вспоминаю «Moscow Calling» «Парка Горького». Нужна песня на английском языке от русского исполнителя, которая так же была бы понятна нашему родному слушателю. Пока на этом поле я не вижу положительных результатов — та же песня «Ногу свело» про «харамамбуру» гораздо выигрышней, чем то, что делается сейчас. Для меня переложение песен «Мумий Тролля» на английский — определенный артистический эксперимент. Понятно, что то, как я все могу завертеть на русском, на английском не так нужно. Вы наверняка встречали в своей жизни иностранцев, прекрасно говорящих на русском: когда они выражаются обычными понятными фразами, вы с ними говорите совершенно спокойно — а вот когда они начинают в свою речь вставлять пословицы и поговорки, вы, конечно, умиляетесь, но все равно думаете, что так этому человеку говорить не стоило бы. То же самое касается песен. Я не считаю этически возможным делать с чужим языком то, что делаю со своим. Я беру его как некий инструмент. Разница та же, как копать лопатой или делать своими руками».

Видеообращение Ильи Лагутенко к участникам круглого стола, записанное по просьбе «Афиши»

 

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить