перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Александр Гаррос, Алексей Евдокимов. Новая жизнь

архив

Новый год

— А почему на Красной площади?

Аж вперед подалась. Пытается — рефлекторно, наверное, — придать голосу такую профессиональную нейтральность, отсутствие эмоций с заведомым превосходством в подтексте. Еще бы — она-то отправится отсюда в свою долбаную редакцию (где распишет, разукрасит тебя по собственному усмотрению), а ты — на нары…

Но видно же, что ей самой интересно. Коза.

— Потому что он туда побежал, — я пожал плечами.

— Вы бежали за ним от метро? От «Охотного Ряда»?

Сколько ей лет? Да тридцатник от силы… Профессионалка хренова. Криминальный репортер. Смолит-то, смолит — как большая. По-мужски. По-репортерски… И табачище крепкий — перебарщиваешь, дитя, блин, с позерством… Представляю степень ее самодовольства: коза козой, а бетонномордые менты с ней, видишь, цацкаются, следаки пускают за здорово живешь в собственные кабинеты, отморозки-рецидивисты с «перстнями судимости» по фене на вопросы отвечают… А также маньяки, психопаты, шмаляющие почем зря в людей в новогоднюю ночь под Спасской башней… Я невольно ухмыльнулся:

— Угу. От метро.

Но первого января с утреца она таки сюда прискакала. С мешками под мутноватыми альдегидными глазами. Такая история, конечно… Эк-склю-зив.

— Вы действительно стали стрелять, когда начали бить куранты?

Почему?

Почему-почему… Ты ж, коза, все равно не поймешь ни хрена.

— Потому что иначе б он ушел…

И тут на меня накатило — я вспомнил, как несся за ним, ломился, ни черта уже совершенно не соображая, хрипя, толкаясь… В праздничной, поддатой, укутанной-застегнутой, всхохатывающей, нетерпеливой толпе — в раскрасневшейся, отдувающейся паром, морозно переминающейся, постукивающей ножкой об ножку, почти не таясь разливающей, разбрасывающей бенгальские искры, поглядывающей на часы: кто на запястье, кто вперед-вверх — в том направлении, куда он, сука, и бежал, резвый, виляющий, словно совершенно не уставший, чесал, ввинчивался, протискивался, отпихивал… Я уже почти потерял его из виду. Я его уже почти потерял.

Я действительно мало что понимал и воспринимал — и вроде бы даже не услышал раскатившегося в небе огромного, гулкого, звонкого, победного перелива… Просто в следующий момент в руках моих заплясала эта чертова штуковина — а толчея сказочно-послушно и быстро стекла в стороны, сминая сама себя… Наверное, я что-то орал, наверное, орали вокруг — он обернулся: на бегу, лишь немного снизив скорость. Не оглянись он, не притормози — ведь ушел бы, ушел, скрылся за спинами…

Легких не было, сердце скакало меж диафрагмой и теменем, скакала в страшно далеких и мне не принадлежащих ладонях эта хреновина — и не думая, разумеется, наставлять недлинное свое рыльце туда, куда надо… И вдруг все запнулось: стоп-кадр. Он вполоборота и ствол, уткнувшийся-таки в него, и палец, чертов мой палец, не могущий, не могущий шевельнуться.

А потом ударило, врезало — коротко, сочно, веско… Пленка пошла опять.

Я увидел, что он упал, и — не чувствуя ни ног ни рук, ничего — двинулся вперед, а сверху било, и било, и било с равными недолгими промежутками: на каждом ударе я стрелял, продолжая идти к нему. Последние пару раз я пальнул сверху вниз — он лежал ничком у меня под ногами и уже не подергивался. Я выронил пистолет стоя столбом, куранты добухали свое и замолкли — и тут же прилетел, нарастая, свист бомбы, лопнул разрыв, рассыпалась пулеметная очередь, ночь накалилась зеленоватым аквариумным свечением, которое перетекло в темно-красное, которое расплескали серебристые искры, которые… Свистело, ухало, трещало, менялись цвета: в какое-то мгновение мне показалось, что фигура на брусчатке тоже меняется, — и аж колени подкосились… Почти сразу я и впрямь свалился — меня сшибли, принялись топтать, но ничего больше значения не имело: я понял, что чушь, глюк, что ни хрена он, конечно, не изменился, и не исчез, и не воскрес; я понял, что я таки достал, достал, ДОСТАЛ его, что все наконец-то кончилось.

Старый год

Они свернули на неприметную тропинку и сразу остались одни. Перешагнули волшебную границу волшебного пространства, где не было никогда воскресных гуляющих, пьяных, машин, домов, дымов, никогда не слышался всепроникающий однотонный гул мегаполиса, где навечно оцепенел пушной, мохнатый, узорный, прозрачно-сизый в тени и колко, рассыпчато, переливчато отсверкивающий на солнце лес. Но с их-то появлением и настал конец «белому безмолвию»: Мишка с Машкой, дикарски вопя, ринулись в снежную целину, посыпалась мука с кустов, снялась с закачавшейся ветки ворона. Сухой, наскоро слепленный и растерявший, как метеорит, на полпути к цели львиную долю объема снежок угодил Олегу в ключицу. Тайка, которой попали в лицо его «осколки», ойкнула и отстранилась, Олег преувеличенно резво увернулся от следующего, совсем вялого — Мишкиного — снаряда, пригибаясь отбежал за ближайший ствол (шлеп! — лихо кидает Марья), быстро сварганил свой колобок и принялся отстреливаться.

— Пап, а снег — это вода?

— Вода.

— А лед?

— И лед. И даже пар. — Олег выдул облачко. — Тоже вода.

— А как это?

Олег стал объяснять про агрегатные состояния. «Вода — всегда вода. И когда она — вот — снежок, и когда она озеро, и океан, и облако…» Узкая теплая ладонь жены тихонько легла ему на затылок, когтистые пальцы осторожно зарылись в волосы. Он подбросил намокающий в ладони снежок (Машка кинулась и не поймала), резко обернувшись, обхватил Тайку за тоненькую, несмотря на дубленку, талию, приподнял и закружил. «А меня, а меня!» — тут же затребовали снизу.

Все было смешно, и бестолково, и снежно, и солнечно: ПРАВИЛЬНО. «Хорошего понемножку» — какой неудачник и комплексант это придумал? Комплексантов, вообще любого рода лишенцев Олег не любил — и никогда не искал в хорошем подвоха.

— Лужин Станислав Георгиевич, — прочитал Олег вслух, — шестьдесят девятого года рождения, пропал четыре года назад. Не вернулся с дежурства. Работал в Кратово — это же у нас тут, под Москвой?.. — сотрудником вневедомственной охраны…

— Ночным сторожем, — хмыкнул редактор. — Туполевские или чьи склады охранял. Там же эти — испытательные аэродромы…

На фотографии был мужик средних лет анфас, выражение застывшее — как на документ фотка. Лицо… даже и не знаешь, что про такое сказать. Обыкновенное. Простое русское. Шатен, глаза, кажется, серые. Без особых примет. И надо же — нескольких разных людей в нем опознали. Хотя, может, именно потому.

— Написала Лосева Зоя…

— Гражданская жена…

— Связывались с ней?

— До нее самой не дозвонились, но связались с фирмой, где он числился. Там все подтвердили. Действительно работал, действительно пропал без вести…

Программа Первого канала «Я жду» уже в изрядной степени держалась лично на Олеге — хотя он не был ни продюсером, ни ведущим (вел передачу известный актер). В своей студии они сводили потерявших друг друга людей — десятилетиями не видевшихся родственников, друзей, однополчан. Кто-то, замученный ностальгией или отчаявшийся в собственных и милицейских розысках, слал в редакцию данные, фотографии — они это озвучивали и показывали, если какой зритель узнавал пропавшего — звонил, писал. Они выезжали на место. Олег и был главным «поисковиком».

Коллизии попадались самые непредсказуемые — да вот, пожалуйста. Женщина прислала фото пропавшего несколько лет назад мужа. Они его показали. Удача — откликнулись быстро и многие. Интрига же заключалась в том, что почти все звонившие узнали в человеке на снимке РАЗНЫХ своих знакомых…

Олег проглядел список позвонивших в редакцию. Раз, два, три — аж четырех разных людей увидели на фотографии… Никогда еще такого не было.

Он решил начать с единственного москвича. Впрочем, сразу выяснилось, что след ложный. Андрей Наливаев — спортсмен, между прочим, боксер, и достаточно известный — пропал еще шесть лет назад: о чем в соответствующей сенсационной тональности сообщили некогда СМИ.

Пропал…

Заинтригованный Олег даже залез в подшивки. Это было странное и чем-то завораживающее (со смутно болезненным оттенком) занятие — рыться в давно неактуальных новостях, эксгумировать позабытые сенсации, умиляться желтой в обоих смыслах (теперь уже и в прямом — по цвету старой бумаги) таблоидной залепухе из прошлого века. Байка, допустим, в древнем-предревнем приложении к «Комсомолке»: некий врач раз пять пытался покончить с собой — и то веревка не выдерживала, то пистолет осечку за осечкой давал… Заголовочек глумливый: «С Колымы не убежишь». Ладно…

Наливаев… И правда числился не последним бойцом в полусреднем весе — хотя карьера и поведение его отягощены были скандалами и мистификациями. Довольно логичным продолжением которых стало их, скажем так, окончание. Поехал в Крым с подругой (моделью) на Новый год, подруга заявила в милицию, к поискам подключилась милиция российская — безрезультатно…

Олег придирчиво изучил снимки Наливаева, сравнил со сторожем… Н-ну какое-то сходство есть, хотя и довольно отдаленное. Тем более боксер сильно моложе. И в любом случае… За год работы в «Я жду» Олег наслушался самых невероятных (притом имевших место в действительности!) историй об исчезновениях и судьбах исчезнувших, но представить, как пропавшая звезда бокса объявляется… сколько?.. два года спустя в образе ночного сторожа — чтобы снова без вести пропасть! — даже он был решительно не в состоянии. Так что номер первый он вычеркнул смело.

Еще в списке значились люди из Питера, Риги и Минеральных Вод. Впрочем, Минводы можно было, кажется, тоже вычеркивать заранее: оттуда писал какой-то явно малоадекватный персонаж (такое местами случалось) — чуть не матом хаял беспринципных телевизионщиков…

Питер ближе всего.

Тайка огорчилась, вестимо, но виду не подала. Она никогда не то что не выражала — не намекала даже на недовольство мужниными отлучками; хотя Олег видел, конечно, и недовольство, и его подавление. Он чувствовал вину и благодарность. «Плохо быть деревянным на лесопилке», — по привычке то ли пожаловался, то ли покаялся, то ли посочувствовал он.

Все равно уезжал в мерзковатом настроении. Может, из-за погоды — морозы (злобные, с ветром, с мелким режущим снегом) не отпускали с ноября… Может, из-за этого козла, что повадился звонить ему на мобильный с театральными угрозами. Поначалу Олег принял все за тягостную шутку. Но после третьего звонка (из автомата) заподозрил, что глянулся какому-то сумасшедшему. Звонивший ничего не объяснял и не требовал. Подразумевалось, что Олег сам должен понимать, за что ему грозят инквизиторской расправой. Олег, конечно, не боялся, но настроения все это не поднимало. Как он номер-то мой добыл, придурок? Хотя — у кого только нет моего номера…

Темень неслась за окном поезда, снег, снег, снег, станционные фонари под спудом коробчатых руин, сирые огоньки на границе голых пространств — только глядя туда, можно было окоченеть. Олег не глядел: медитируя по-своему, он малевал в блокноте абстракции и думал о том же, о чем думал всегда, когда ощущал неуют и неуверенность, — о жене, сыне, дочери, доме. Уснул он в самом замечательном расположении духа.

Черт… Господи… Он стоял и смотрел на ЭТО, стоял и смотрел, стоял… а потом его повело, он рефлекторно выставил руку, рука больно ударила во что-то железное, отдернулась, опять ударилась — кистью, потом локтем — он судорожно хлопал глазами в кромешном мраке и раз за разом лупил правой снизу в крышку вагонного столика — костяшки были разбиты об его кронштейн… Купе колыхалось и мягко погромыхивало, покряхтывало в темноте какими-то сочленениями… Олег лежал на спине мокрый как мышь, с лупящим в грудину сердцем. Опять…

В городе СПб он первым делом купил (мысленно извинившись перед Тайкой) сигарет: дома он не курил никогда, вообще курил очень-очень редко — но после этой ночки и этого сна никак не мог окончательно прийти в себя… Здесь стоял такой же мороз плюc в отличие от Москвы многократно усугубляющая холод влажность. Как они живут при такой влажности?..

Женщина, узнавшая на фотографии собственного мужа, обитала в маленькой квартирке на Баскова. Ольга, под сорок, выглядит не слишком. Муж — некто Эдуард Снежкин. Где? Она не знает. Она надеялась, это вы поможете его найти. То есть? В позапрошлом году ушел от нее и — ни ответа ни привета. В милицию заявляли? Да чего заявлять — они и расписаны-то не были, а уйти он мог куда и к кому угодно — у него друзей-алкашей и девок-наркоманок… И вообще это в его стиле — выйти за сигаретами и вернуться через два месяца обдолбанным до невменяемости откуда-нибудь из Гоа. Чем он занимался-то, где работал? Работал? Ха-ха. Он никогда не работал. Он свободный художник. Гений во всех областях искусства одновременно (тихое отчаяние).

Фотография? Когда Ольга показала фото своего Эдика, Олег решил было, что перед ним очередная ненормальная. Эдик тянул кило на сто двадцать. Минимум. Хотя… чем дольше он вглядывался, тем больше находил общего. Скажем, ежели бы кратовский сторож, отрастив волосы до задницы, стал готовиться к чемпионату по сумо — что-то бы подобное и вышло…

Словом, дело было тоже явно тухлое, но Олег решил, раз уж сюда приехал, отработать тему до точки. Кто может знать, где Эдуард сейчас?..

Бывшая коммуналка на улице Марата. А может, и нынешняя — Олег так толком и не понял, куда попал: в сквот, на свалку, в музей альтернативного всему и вся искусства… Настя — вялая девица в дредах — Олегу по ключицу. Эдуард? Какой Эдуард? Дуче? Откуда я знаю? Может, сторчался давно. Может, на Тибет уехал…

Высоченные потолки, узчайшие коридоры, прихотливо перегороженные комнаты. Хлам, лом, пачки распечаток, велосипеды, музыкальные инструменты, картины: на стенах, у стен — составленные на полу. Об одну Олег споткнулся взглядом. Несусветные, омерзительные — твари? монстры? — вивисекторские соединения живой и мертвой (растерзанной) плоти с механическими и электронными деталями: разодранные мышцы, переломанные кости, обнаженные органы, волосы, чешуя, слизь, членики, жвала, яйцеклады, иглы, поршни, микросхемы, сверла, провода… Творчество душевнобольных. «А, — проследила Настя Олегов взгляд, — его, Дуче…» «А еще его картины есть?» — спросил, не в силах не морщиться, Олег.

Нашли только одну еще, совсем на первую не похожую: на белом листе картона метр на метр — черный то ли символ, то ли узор, поначалу принятый Олегом за некий лабиринт. Четыре квадратные спирали. Свастика, каждый из хвостов которой бесконечно ломается под прямым углом, заворачиваясь внутрь…

Вечером в гостинице Олег «подбил бабки». Снежкин, оказывается, был весьма известной — правда, в весьма узком кругу — фигурой. Радикал эстетический и политический. Вступил в НБП, вышел через месяц, якшался с ультралевыми и крайне правыми. Занимался авангардной музыкой (по большей части), кинорежиссурой, литературой, скульптурой, перформансами, инсталляциями, провокациями. Снискал восторги московских эстетов из числа самых отмороженных. Печатался в Ad Marginem. Практиковал все известные и им же изобретенные мистические практики, потреблял все доступные в Питере наркотические вещества (видимо, похерив благодаря им гормональный баланс, так и разжирел). Маргинальная звезда его взошла — года три назад — столь же стремительно, сколь закатилась: свалил, пропал, замолчал, ушел в запой дробь астрал. Загнулся от овердозы. Уехал в Америку, где теперь гребет бабки. Постригся в монахи: православные, буддийские, основал суицидальный культ, суициднулся. В любом случае Олега это не интересовало — ни с личной точки зрения (он терпеть не мог радикалов), ни с профессиональной.

Он механически перевел взгляд на телевизор с отрубленным звуком. В ящике были новости, в новостях была Чечня, в Чечне была спецоперация. Промчались по улице с разбитым асфальтом два БТР. Шевелила лопастями «вертушка» на бетонке. Камуфлированные спецребята шли цепочкой по вихляющей тропке, под близким тусклым небом тускло белели склоны, похрустывало жующе под толстыми подошвами со вшитой стальной пластиной, камешки щелкали, срываясь вниз. Лицо и мочки онемели на ветру, хотя спина взмокла. Капитан вдруг замер, поднял руку — и тут же, без малейшей паузы, грохнуло, замолотило гулко, свистнуло придушенно, шваркнуло по камню, тюкнуло в мягкое, мать, вниз, где всё.

Он с усилием провел рукой по глазам, встал с кровати, подошел к окну. Мрак и жуть были там. Он нашарил сигареты, долго не мог отыскать зажигалку. Оторвал зубами фильтр, сыпя на подоконник табаком, смял кончик, сунул в рот. Глубоко затянулся. Двор-колодец, сугробы, одно-единственное гнойное окно и черная крышка, колодец прихлопнувшая…

Домой, домой.

Дома нашлись проблемы поактуальней — елку разве не пора покупать? Дело ответственное, в одиночку не делается. На елочный базарчик у супермаркета пошли вчетвером. «Смотрите какая!» — Машка показывала на чрезвычайно пушистое, правда, низенькое совсем деревце с двумя верхушками. Длинными, ровными, абсолютно параллельными. Олег зажмурился. «Пап, а почему она такая? Па-ап!» — «Олежка!» — «Тая, ты в порядке?» — «Да-да… Голова чего-то закружилась». — «Работаешь много» (не без упрека).

Купили, конечно, большую — под самый потолок. Даже выше — снизу придется отпиливать. Пока поставили на балкон — наряжать решили на католическое Рождество, чтоб до старого Нового года достояла.

Кстати, о «работаешь»… С 25.12 по 13.01 у нас в стране, как известно, мертвый сезон. Олег подумал, что дабы спокойно гулять вместе с народом, стоит «закрыть» этого Лужина до Кристмаса. Тем более что остался, собственно говоря, последний кандидат.

Виктор Упениекс. У-пе-ни-екс. Латышская фамилия? А не подорвал ли попросту мой сторож за границу? — пришла вдруг мысль. Мало ли от кого — что я про него знаю?..

Из Риги звонил «друг и коллега» (как он сам представился) Виктора, некий Марк. Олег даже не знал, что в Латвии их смотрят. Для начала он сам связался с Марком по телефону.

Клал трубку Олег со странным чувством. Переходящим в предчувствие. Ехать было, собственно говоря, не к кому. Виктор У-пе-ни-екс — ну да, пропал с концами. Целых пять лет назад.

Олег понял, что его привычная рабочая деятельность пересекла некую жанровую границу. Он был на незнакомой территории. И кажется, не самой гостеприимной. По некой не самой логичной ассоциации он вспомнил про угрожающие звонки. Когда они начались?.. А ведь…

Да. Да! После показа фотографии Лужина они и начались…

В окошке циферблата «Тиссо», показывающем даты, — 22. Олег набрал своего туроператора и заказал авиабилеты в Ригу и обратно.

На Ленинградке по дороге в Шереметьево привычно слиплась одна сплошная пробка. Светало мучительно и бесконечно. Плохо быть деревянным на лесопилке — Олег вместе со всеми тихо матерился, мял баранку, перестраивался, втискивался, газовал, тормозил. Он не мог сказать, где именно заметил этот «гольф». Старый, красный, довольно раздолбанный. Но заметив его, вспомнил — не сразу, — что в последние дни видел неоднократно точно такой же у собственного подъезда. Еще подивился: «Кто у нас на такой развалине ездит?» Он, разумеется, и не думал обращать внимание на номер, он и сейчас бы не обратил внимания на саму машину — но с некоторых, недавних совсем пор Олег стал предельно внимателен. Так что теперь постоянно косился в зеркало. «Гольф» прилежно проводил его до самого второго терминала. Ну-ну. На сей раз номер — московский — он запомнил.

Марк с Виктором были совладельцами небольшой строительной фирмы.

Они ее и открыли. От Марка — связи в бизнесе, от Вити — стартовый капитал. Дело только пошло, отбили выгодный подряд, стали раскручиваться — и вдруг Витя пропал.

— И что, до сих пор ничего не прояснилось? — спросил Олег. Они сидели в ресторане при супермаркете на набережной Даугавы.

— Никаких концов… Хотя его действительно искали — я проплатил… Вы же понимаете ситуацию: партнер исчезает, а ты один остаешься с бабками…

— А у вас у самого нет предположений?

— Витя пришел с серьезными деньгами. Я не спрашивал, как он их заработал. Возможно, там не все было чисто… Если честно, я давно не верил, что он может быть жив. Но эта ваша фотография… Жена телевизор смотрела…

Олег положил снимки рядом на стол. Упениекс: голый череп (лыс? брит?), валик усов, улыбается в объектив вполоборота. Олег переводил взгляд с него на Лужина. И обратно. И опять.

— Когда, вы говорите, Виктор пропал?..

Обратный рейс был поздно вечером — Олег под густым снегом шерстил Старый город на предмет сувенирных лавок: ничего не привезти Тайке было бы свинством полным. Что у них тут в Латвии — янтарь?.. В магазинчике напротив собора Петра увидел сережки из оправленного в серебро темного янтаря. Авторская работа, двести пятьдесят баксов. Не сувенир — Подарок. За поводом не надо было бы ходить дальше Нового года, но Олег уже купил недельную путевку на всех четверых в Эмираты. И тут вспомнил (и устыдился, как мог забыть) — в январе же годовщина знакомства.

Возвращался он, как возвращался всегда — с удовольствием: в любимый город, к любимым людям… Любимой — хм! — работе… Плохо все же быть деревянным…

Олег нашел в тощем «редакторском» досье письмо женщины Лужина, с которого все началось. Лосева Зоя… телефон. «Номер набран неправильно. Положите трубку и наберите еще раз». Ладно.

Он выудил письмо из Минвод. «Сколько можно… вы на своем телевидении… поливать помоями человека, который… хотя виноват только в том, что честно выполнял приказ…» Автор — Евгений Холмогоров, демобилизован по ранению, служил в Чечне с Костей Рейном, какового и опознал на снимке.

Рейн, Рейн… Ах во-от оно что! Еще одна звезда медиа, однако. Полтора года назад сержант-контрактник Константин Рейн якобы лично расстрелял трех чеченцев, которые потом оказались не кровавыми ваххабитами, а мирными поселянами. Взялся кто-то, значит, отделить первых от вторых… Рейна, демонстрируя правовую беспристрастность, закатали в СИЗО. Что было потом, Олег не знал.

Он позвонил подполковнику Милютину — к программе «Я жду» милицейские чины относились тепло, патронировали даже. Попросил разузнать про военного преступника. Однако же назавтра подполковник был противу обыкновения сумрачен и официален. В историю с сержантом порекомендовал не лезть, этим теперь занимается не военная прокуратура, а ФСБ: «Лучше, Олегович, вообще про это забудь».

Забудь… Тут и захочешь — не дадут.

В Минводах снега не было, но ветер по улицам мел жесткий, морозный… По прямым, одинаковым голым, под прямым углом пересекающимся улицам с дырявым асфальтом, вдоль одинаковых прямоугольников совдеповской серийной застройки — они тут не свихиваются от такой энтропийной геометрии?..

Холмогоров по существу дела ничего, собственно, не сообщил: вместе с Рейном они служили полгода, сдружились еще и на том, что оба из Минвод. Своих «чехов» тот покрошил, когда Женя уже валялся в госпитале. В историю с расстрелом он, с одной стороны, не верил, с другой, считал, что правильно Костя их в расход пустил, всех бы так, и вообще — мы там жизнью каждый день рискуем, а эти ваши суки купленные…

«Минеральные» менты тоже смотрели «Я жду» и помочь взялись охотно… да не смогли: оказалось, что Константин Рейн в городе прописан никогда не был.

Чего-то подобного Олег ждал. Еще до отъезда он, не вняв совету подполковника, послал запрос в пресс-службу ФСБ — но там ему могли прояснить лишь конец всей истории. Что же касается ее начала и течения…

В самолете он, выложив на откидном столике пять фотографий, раз за разом тестировал в голове уже готовую версию. Как вербуют в Чечню, он знал — и кого (среди прочих)… Авангардная музыка, авангардная живопись… идеальный способ быть музыкантом и художником, не умея ни играть, ни рисовать…

По пути из аэропорта, стоя в пробке, прямо из машины набрал Питер:

— Ольга, простите, если я лезу в то, что меня, наверное, не касается, но, возможно, это поможет найти… (как его там?) Эдуарда… Как долго вы его знали? Сколько времени прошло между тем, как вы познакомились, и тем, как он пропал?

— Да немного совсем… Меньше года на самом деле…

Новый год

— Так вы что, хотите сказать, что это был один человек?

Подследственный смотрел странно. С какой-то едва намеченной усмешечкой:

— Ну сами подумайте. Сроки прикиньте…

Кира подумала. Как могла — в нынешнем состоянии… Прикинула.

— Н-ну допустим… Что же он — постоянно, чуть не раз в год, менял имя, внешность, место жительства, профессию? Зачем?.. Скрывался?

Подследственный молчал. Усмешечка пропала.

— И кто он был на самом деле?

— А вы не догадались?

— А, ну да… Все равно не понимаю, — мотнула она плохо соображающей головой, — зачем вам было его убивать? Вы тут вообще при чем?

Кира увидела, как лицо его — не фигурально, зримо — темнеет и оседает внутрь себя.

— Была причина, — с усилием выговорил он после долгой паузы, не глядя на Киру.

Старый год

Потом Олег опустился на локти, почувствовав потной грудью ее соски, поймал губами губы, зацепил языком язык, возя животом по животу, стал тяжело и постепенно разгоняться по новой, прерывисто дыша; слабые руки, чуть царапая, скользили по его мокрой спине, он немного отстранился, работая все более быстро и отрывисто, зажмурился, переходя в режим отбойного молотка, зашипел, выруливая на финишную прямую, приближаясь, приближаясь, широко открыл глаза… и его срезало на полном ходу. Вышибло из себя самого. Не было горла — заорать. Женщина под ним лежала навзничь, запрокинув голову и разбросав руки, вся ее одежда была вертикально распорота спереди, открывая грудь, живот, пах, — смотреть туда было совершенно невозможно, но он стоял и смотрел, стоял в этой прихожей и смотрел на все ЭТО, стоял… «Олег!.. Олег, господи, что с тобой, господи, Олег?!»

Он долго и свирепо плескал на себя ледяную воду, утерся, медленно отнял полотенце от лица, непонимающе глядя в зеркало. К черту, к черту, Новый год — и в Эмираты, и знать ничего не хочу…

«Олежка, твой мобильный!..» Определитель пасовал. Олег сбросил звонок.

У Зои Лосевой по-прежнему предлагали положить трубку.

До Кратово от Москвы на машине было минут сорок. Серые кирпичные многоэтажки, очередь бабок с колясками у закрытого детского магазина, глухой забор рынка. Дальше, за развязкой, справа от дороги потянулись решетчатые металлические ограды с колючкой поверху. Раньше тут были испытательные площадки почти всех ведущих авиационных КБ — что-то теплилось даже сейчас.

Станислав Лужин числился в маленькой местной охранной фирмочке — ее директор, он же кадровик, такого прекрасно помнил. Хмыкнул сочувственно-пренебрежительно:

— Хороший мужик Славка был, только квасил здорово. Его несколько раз уже увольнять хотели: вы понимаете, что это такое — пьющий сторож. Рано или поздно точно бы уволили… Если б он сам… не уволился, так сказать.

— Действительно во время дежурства пропал?

— Во время новогоднего! Прямо в ночь на первое число. Как, куда — никто ни хрена не понял. Взломано ничего не было. Исчез. Инопланетяне, блин, похитили… Знаете, некоторые говорят: все, с первого января начинаю новую жизнь. Ну вот и Славка, видать, начал…

Про жену Зою директор, однако же, понятия не имел. А у него была жена? Гражданская? Ну попробуйте поговорить с Максом Лотаревым — его соседом по общежитию. Макс там по-прежнему живет.

Общага производила сильное впечатление. Макс, провинциал, приехавший некогда штурмовать Москву, но зависший здесь, кантовался в ней уже который год. «Да, поддавал Стас будь здоров. Зоя? Да нет, сколько я Стаса знал — около года получается, — у него вообще никакой постоянной бабы не было… Он как-то не по этой части был: больше вон по той. — Макс кивнул на пустую бутылку из-под «Гжелки» под столом. — Лосева? Никогда про такую не слышал».

Но круче всего тут был сортир. Бессмысленно подергав ручку сорванного бачка, Олег оглядел мельком настенные росписи. Открыл дверь, шагнул наружу… Шагнул назад, осмотрелся внимательно. Среди полустертого мата и изображений в стиле примитивизма постоянно — на стенах, на двери, крупнее и мельче, аккуратно и бегло — повторялось давнее, большей частью совсем поблекшее, но еще различимое: четыре перекрестно соединяющиеся квадратные спирали, свастика, каждый из загибающихся хвостов которой продолжает загибаться внутрь. Картина Снежкина. И еще какое-то неуловимое воспоминание засвербило на периферии…

Предыдущая Следующая

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить