Шесть вечеров

Новый вьетнамский курорт Намхай — чинное уединенное место, где проще простого ощутить не себя во Вьетнаме, но скорее Вьетнам в себе.

Вечер первый
Страна — Вьетнам, месяц — декабрь, курорт — Намхай, режим — санаторный. Я никогда не бывал в санатории, но мне кажется, что там (с поправкой на региональные особенности) должны быть примерно похожие условия: чтобы небо было серым и ватным, море штормило, шел теплый дождь, ветер колыхал стылую пряную влажность и гонял по территории запахи готовящейся по часам еды. Таксист, везший в Намхай из аэропорта Дананга, обнадежил, что такая погода стоит уже две недели. И еще столько же простоит.

Намхай — красивая чинная резервация, упрятанная на берегу Южно-Китайского моря среди холмов, пустырей, редких рощ и маленьких кладбищ, на которых как ни в чем не бывало пасутся пегие телята. Курорт относительно новый — ему год. Живут в Намхае на огромных ухоженных виллах, где довольно скоро забываешь о том, что на земле вообще существует труд — не только физический, но и умственный. Привычная наддверная иконка «Do Not Disturb» в гостинице оторочена обильной красной бахромой, что делает ее похожей на Морру из сказок про муми-троллей.

Самое поразительное место на территории курорта — это спа, точнее, даже не сам спа, а огромное скопище красно-золотых рыб, плещущихся в бассейне у самого входа в комплекс. Скопище играет совершенно филоновскими красками, а когда в него кидаешь самый невинный корм, начинается подлинная ихтиологическая вакханалия, участники которой в своей прожорливой прыти выглядят едва ли не страшнее амазонских пираний. Другой живности вокруг пока не видно, кроме разве что множества стрекоз и одного запуганного кота.

С одной стороны, Социалистическая Республика Вьетнам со всеми ее особенностями надежно скрыта от тебя всеми обслуживающими мощностями пяти гостиничных звезд, так что внутри не ощущаешь ни уколов политики, ни радостей экономики, ни происков культуры — местный быт для приезжего сводится к комбинации природных условий и круглосуточного сервиса. С другой — стоит сделать шаг с территории отеля, и ты оказываешься в самом эпицентре трудовой бедноты. Беднота в этих местах может быть такая, что ее, в общем, даже не заметно. Достаточно пройти по пляжу метров триста-четыреста, и пятизвездочные бунгало сменяются хибарами, мраморные бассейны — круглыми рыбацкими лодками, похожими на плошки для супа фо-бо, а аура блаженного безделья — тоже довольно-таки блаженной атмосферой, где словосочетание «физический труд» воспринимается как плеоназм, поскольку иного труда тут просто не бывает.

К вечеру я успеваю вдоль и поперек исходить отель вместе с прилегающими территориями. Что же, место идеально подходит для того, что Уайльд называл ответственнейшей из форм человеческого существования — ничегонеделания. Главное здешнее вечернее развлечение — это, в общем-то, еда. По вечерам работает один ресторан с неизменным, хотя и вполне затейливым меню (на неделю его разнообразия вполне хватает, насчет дальнейшего пребывания не уверен). Постояльцев в это время года немного, и интрига вечера в конечном итоге сводится скорее к выбору блюд, нежели к разглядыванию соседей.

Паровые гребешки в имбирном соусе.

Вечер второй
Местные жители, работающие на курорте, бывают двух типов. Одни ходят в белых одеждах, радостно здороваются, водят потешные курортные машины, приносят коктейли и раздают полотенца у бассейна. Другие больше похожи на карантинную службу: их лица закрыты марлевыми повязками, маленькие головы прикрыты национальными треуголками, щуплые тела — подобием маскхалатов. Эти куда загадочнее. Они часами сидят на корточках у моря, прореживая какую-то ботву или возясь в кучах мусора. Следя за их не всегда объяснимой, почти энтомологической активностью, ты постепенно и сам начинаешь чувствовать себя каким-то не особенно полезным насекомым (собственно говоря, трутнем). Эти вторые никогда не здороваются, лишь иногда, проходя мимо, безразлично заглядывают к вам в окна. Каким бы распутствам вы ни подвергали себя в этот момент, ничто, кажется, не способно вывести их из состояния равновесия.

Я не зря завел речь о распутствах. Дело не в том, что мне понадобилось как-то развить метафору трутня, чей единственный биологический смысл хорошо известен. Просто в подобных местах это — второе (или первое) после походов в ресторан занятие. Одному здесь жить довольно нелепо (собственно, я и не один), поскольку уже сама планировка номера вынуждает тебя первым делом рухнуть в огромную постель. Душевая тоже таких размеров, что обливаться там водой в одиночку кажется по меньшей мере неэффективным. Я уж молчу про исполинскую ванну, чуткую влажность воздуха, нечеловеческой мягкости халаты, пошитые каким-то специальным гонконгцем, — короче, как говорили в к/ф «Свободное плавание», это сам секс.

Единственное, что как-то препятствует, — это персонал, который вечно норовит что-то из номера убрать, поднести, как-то еще услужить. Приходится постоянно вывешивать за дверь Морру.

Цыпленок в куркуме и с мятными листьями.

Вечер третий
Таксист соврал — дождь прекратился. С первыми лучами солнца утомленную загадочность места как рукой сняло. Даже бабочки появились. Солнце светит тускло, но коварно — через два дня прогулок под таким освещением становишься пунцовым, как питахайя. То есть фактически превращаешься не в овощ, как, в общем-то, заведено на курортах, но во фрукт. Ветер укладывает песок в ребристые барханы, отчего пляж становится похож на пустыню. Несмотря на солнце, купаться все равно нельзя — волны слишком сильны, да и береговая охрана противится. Остаются бассейны. Они расположены таким образом, что их кромка, с точки зрения пловца, аккуратно совпадает с линией горизонта — кажется, что в море и плывешь. В дымке виднеются острова, больше похожие на миражи.

Каждый день я плаваю по часу-полтора, но толку, надо сказать, никакого — похудеть тут все равно невозможно. Слишком сытная и вкусная еда (неожиданно много индийских блюд), располагающая вдобавок к совершенно пошлому количеству пива. Сайгонское пиво, заметим, лучше ханойского — крепче и содержательнее. А крепкий алкоголь здесь как-то вообще не очень идет.

Говядина виндалу с рисом басмати.

Вечер четвертый
Событие: приехали новые постояльцы. Два мужика (наверняка пидоры) и две девки (явно шлюхи). По крайней мере очень хочется так думать. Почему, кстати, если на курорт приезжают два мужика, они непременно воспринимаются как пидоры, а если две девки, то они уж обязательно шлюхи? Может быть, они тоже любовницы. В общем, буду за ними следить.

Темнеет рано, и уже в семь-восемь вечера пляж выглядит зловеще. Подсвеченные снизу пальмы похожи на мертвецов. Ветер обрывает с пальм сухие ветви, очертаниями похожие на затейливые стрелецкие бердыши. У моря накатывает странное и очень небесполезное ощущение. Вот ты живешь в этих неприлично тепличных условиях, тебя кормят, поят, закутывают в нежнейшие халаты, с тем чтобы ты по возможности забыл, на каком вообще находишься свете. Но достаточно отойти от виллы на несколько шагов, и ты оказываешься лицом к лицу с клокочущей черной, столь же очевидно живой, сколь и абсолютно безразличной бездной, по который скользит свет мутной луны. Это встряхивает на раз.

Люциан в кокосовом молоке по-керальски.

Вечер пятый
Пидоры полностью легализовались — валяются у бассейна, обнявшись, периодически бегают друг другу за коктейлями. Шлюх не видно.

Чего бы такого выпить? Хлестать пиво уже нет никаких сил, «Лонг-Айленд» надоел (к тому же здесь его смешивают не лучшим образом), о крепком алкоголе я уже говорил. Пожалуй, бутылка «Пуйи-Фюме» будет в самый раз. А лучше две. К вину мне нужно какое-то чтиво, но в местной библиотеке поживиться особенно нечем. В конце концов я выхожу оттуда с каким-то аляповатым фотоальбомом про восьмидесятые. В альбоме обнаруживается шикарная фотография Де Ниро, накурившегося гашиша. Там так и написано: мол, Бобби накурился, а мы его сфотографировали.

После вина хочется каких-то движений. Ближайшая точка на карте — исторического значения городок Хойян, до него всего десять километров. В такси звучит странная и очень красивая атональная музыка. Сам Хойян — это практически местная Венеция. Можно покататься на подобии гондолы по прекрасной местной реке, опоясывающей этот маленький, как бы съежившийся от собственной незаносчивой красоты город. Нужно, конечно, заглянуть на рынок. Вьетнамский рынок отличается от, например, итальянского — здесь суть заключается в не обилии, яркости и размере плодов (хотя с этим тоже все в порядке), но в практической пользе. Каждая ягода, всякий корешок, любой воздушный шар здесь будто бы испытан на прочность; все можно употребить в пищу, в строительство, в лекарство, а стало быть — все можно продать. От этого досконального прагматизма голова идет кругом. Все-таки местное понимание мира как сплошной барахолки ничем не лучше расхожей западной придумки мира как супермаркета.

На обратном пути я прошу таксиста включить радио в надежде на ту замечательную атональную неоклассику, но взамен из приемника доносится песня Шаинского про голубой вагон на вьетнамском языке.

Мне хочется ненадолго переключиться на что-то европейское (особенно почему-то устаешь от запаха лимонной травы — даже в душевой стоит гель с ароматом лимонника). В номере я щелкаю пультом телевизора, радостно обнаруживаю там насквозь про-нью-йоркскую «Квартиру» Билли Уайлдера и тут же натыкаюсь на сцену, где, простите, Леммон подбрасывает спагетти на теннисной ракетке точь-в-точь, как здешние повара — свою лапшу на воке.

Кальмар, набитый свининой, томатами и рисовой лапшой.

Вечер шестой
Погода опять ни к черту. В такой дождь, согласно справедливому указанию одного японского писателя, хорошо слушать Боба Дилана. Как ни странно, его записи обнаруживаются на гостиничном айподе — причем совсем ранние. Дело доходит до песни «Masters of War», но мой мозг, затуманенный лимонником, пивом и беспрестанным шумом морской воды, не сразу связывает события — Вьетнам, напалм, американцы, Дилан с Баез…

Пока звучит песня, я начинаю понимать, почему мне так нравится это место. Даже в самом шикарном и вышколенном отсеке Вьетнама тебя каким-то образом достает биение живой, непонятной, иногда страшной жизни — я чувствовал это и в прошлом году в Нячанге. Тебе не надо его искать, оно само проникнет в твои поры мягко, как запах лимонной травы. Утлая рыбацкая лодка всегда напомнит тебе о времени, штормовой шум — о вечности, а Дилан на айподе — о том, что еще совсем недавно здесь шла война.

Завтра я уеду отсюда — и будет огромный Ханой с его писком клаксонов и крошечными островами посреди городских прудов. А пока через стеклянную дверь мне видно, как вьетнамцы в болотных халатах маленькими вениками подметают пляж. Я добиваю этот текст и краем глаза замечаю, что пустые лежаки на пляже издалека напоминают распахнутые ноутбуки.

Коралловый групер на гриле.
С картофельным пюре.