перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Под пологом пьяного леса

архив

Амазонские джунгли на севере Перу — одно из немногих мест на земле, где передвижения путешественника зависят от течения реки и благосклонности аборигенов, ружейные патроны — по-прежнему валюта не хуже долларов, а дети в дальних деревнях никогда не видели белого человека. Здесь никто не понимает, что значит слово «турист», и от этого забыть его становится проще.

Один совсем незнакомый человек как-то рассказал мне, что где-то в перуанских джунглях находится заброшенный еще 800 лет назад город, неизвестный науке, — дескать, он бывал в тех краях пару лет назад и ему о городе рассказали индейцы. Он предложил мне вместе отправиться искать этот город — естественно, я сразу согласился и безотлагательно начал готовиться к поездке. Я не стал рыскать в интернете в поисках ­инфор­ма­ции о смертельных болезнях, а в джунглях вас ждет несколько типов гепатитов, коллекция лихорадок — от желтой до денге, разнообразные тифы ну и страх и ужас тропиков — малярия. Не стал изучать ландшафт Перу под микроскопом Google Maps, не стал совершать пробежки по утрам, дабы прийти в форму — я решил начать подготовку с повторного просмотра всех серий «Ин­дианы Джонса». Последний фильм я смотрел уже в самолете над Атлантикой, предварительно закупив и сдав в багаж шляпу, нож, гамак, налобный фонарик и пятнадцать пар носков. Этого мне показалось вполне достаточно, для того чтобы покорить непроходимые джунгли, найти крепость таинственных доинк­ских племен и навеки записать свое имя в анналы первооткрывателей. В четвертой серии Индиана Джонс отбивался от огромных жуков, прыгал по лианам, забирался на древние пирамиды — все это казалось мне страшно увлекательным, и я просто места себе не находил, предвкушая скорые приключения.

Лима — Тарапото

Столица Перу Лима произвела на меня, прямо скажем, гнетущее впечатление. Жуткий смог, так что ни лучика солнца не пробивается сквозь серые тучи, ни одного красивого здания — все сплошные недостроенные двух-трехэтажные коробки либо кричащих вульгарных цветов, либо просто уныло-кирпичные. Невероятно хаотичное дорожное движение, грязь и заборы. Слава богу, уже на следующий день мы перелетели через Анды и оказались в Тарапото — ближайшем к нашим индейцам городе с аэропортом. В Тарапото ощутимо жарче Лимы — ­градусов на 15–20, намного выше ­влажность и ярко светит солнце. Архитектура — тот же ужас, правда, на нескончаемых заборах на этот раз намалеваны какие-то немыслимые рекламы. Никакой романтики в Тарапото и близко нет — от джунглей в нем столько же, сколько в Барнауле от Горного Алтая — но мне, к счастью, в нем задерживаться было совершенно не нужно.

Тарапото — Юримагуас

Еще несколько лет назад по Северному Перу можно было за вменяемые деньги перемещаться на пропеллерных самолетиках в любом направлении — все благодаря стараниям кокаиновых плантаторов. Но правительство на американские деньги взялось бороться с самосадом, и малая авиация не то пришла в упадок, не то до времени исчезла с радаров. Пришлось трястись несколько часов по серпантину в пожилом микроавтобусе, причем в полнейшей темноте: днем вот уже несколько месяцев кряду дорога закрыта — ее не спеша расчища­ют от ­сошедшего селя.

В конце разбитой дороги — городок Юримагуас, стратегически расположенный у слияния реки Уальяга с рекой Паранапура, как раз по ней нам предстояло плыть к заветному городу. Однако прежде чем сесть в лодку, пришлось потратить день на закупку москитных сеток, мачете, резиновых сапог и прочей тематической атрибутики. Среди прочего было куплено ружье — чтобы охотиться, а потом подарить проводникам за услуги. Выяснилось, что ружья продаются в Перу наши, ижевские. На коробке с патронами помимо изображения крайне индифферентного тапира обнаружилась надпись: «Использование в наших патронах капсюля новой технологии и бездымного пороха подарит вам истинное удовольствие».

В тот же день мы повстречались с индейцами племени чаяуита, к которым мы и собирались плыть, — они были в городе по делам: приехали продавать бананы. Ружье мы тут же зарегистрировали на одну из индианок — она не умела писать, поэтому на официальном разрешении в полицейском участке отпечатали ее большой палец. Эти же индейцы нашли для нас лодку, в которой нам предстояло провести следующие сутки.

Юримагуас — Панан

Кроме нас, гринго, под навесом длинной тридцати-, наверное, метровой посудины ехали еще человек двадцать пять индейцев с разным купленным в городе скарбом. В основном это были консервы, газировка и туалетная бумага плюс огромная кастрюля, в которой можно было бы приготовить похлебки как раз на всех наших спутников.

Индеец рядом со мной читал газету и долго рассматривал рекламу айфона на всю полосу. Вряд ли он собирался его покупать — в отдаленных деревнях нет ни сотовой связи, ни электричества, да и деньги откуда взять — один «айфон» стоит, как 40 тех же кастрюль.

Тем временем пейзаж за бортом все никак не желал походить на классические джунгли — обычные деревья и кусты, только очень яркие, почти кислотно-зеленые. Крокодилов, пираний и анаконд тоже как-то видно не было, а сама река цветом напоминала «напиток кофейный» из подмосковного пансионата. Вместо обещанных суток мы плыли часов тридцать — под конец лодка постоянно садилась на мель, и приходилось выпрыгивать за борт и толкать ее, стоя по пояс в грязно-бежевой воде.

В деревне Панан, куда мы наконец приплыли, мотор с большой лодки переставили на маленькое долбленое каноэ, на котором мы отправились дальше — теперь уже по по реке Янаяку, притоку Паранапуры.

Панан — Нуэво-Херусалем

Если Панан по местным меркам большая деревня — несколько десятков страш­новатых деревянных хижин и аж два сельпо с теми же туалетной бумагой, газировкой и консервами — то Нуэво-Херусалем, куда нас в итоге привезли, состоял из двух хижин на одном берегу реки и трех — на противоположном.

Жилищ у чаяуита существует два вида: навесы с двускатной соломенной крышей и всего одной стеной и домики с отдельно стоящим навесом, под которым готовится еда и можно посидеть на скамейках по периметру, как в гостиной. В низовьях реки все дома построены на довольно высоких сваях, чтобы их не смыло при разливе.

Нас поселили как раз на такой платформе на сваях, только пустующей, — именно тут когда-то жил индеец Аро, который проболтался о затерянном городе. Индейца этого здесь не видели уже несколько лет, поэтому к приезду странных гринго местные поначалу отнеслись очень настороженно.

Индейцы были одеты в растянутые футболки и шорты, но у нескольких девушек на ногах были нарисованы темные полоски, а на щеках — небольшие горошины. Как нам объяснили, они наносят рисунки соком одного местного дерева. Там же в первый раз нас угостили чичей — местным слабоалкогольным ­напитком, который индейцы пьют всегда и везде.

Чича делается так: женщины жуют плоды маниока и сплевывают разжеванные волокна в чан, все это заливается водой и отстаивается пару недель. Слюна запускает процесс ферментации, и сбродившая масса превращается в густую ­жижу нежно-желтого цвета, которую процеживают через дуршлаг, чтобы не попались особо крупные куски жеванины, и подают в глиняных пиалах. Запах у чичи — примерно как в переходе под площадью Трех Вокзалов. Поначалу ее было пить не то что вкусно — скорее интересно, а через неделю от нее уже тошнило. Индейцы, несмотря ни на что, дают чичу даже грудным детям — чтобы силы набирались. Один из них даже спросил меня: «А как вы на своем языке чичу называете?» И никак не мог поверить, что у нас не пьют взвесь из перебродившего недожеванного маниока.

Из мужчин на нашей стороне реки жил один старик и один индеец помоложе — школьный учитель и по совместительству священник. Именно так: когда мы к вечеру подошли к его дому, привлеченные громким пением, оказалось, что он поет не местные индейские песни, а переведенные на язык чаяуита псалмы. Индеец рассказал, что к ним несколько лет назад добрались шведы-миссионеры и все чаяуита теперь евангелисты. При этом через несколько дней в другой деревне нам сказали, что к ним приходили немцы-миссионеры и все чаяуита — адвентисты седьмого дня. Как бы то ни было на самом деле, всяческие естественно ожидаемые мной шаманы и пляски вокруг костра в связи с этой новостью автоматически отменялись.

Индейцы показали нам свои угодья вокруг деревни — сахарный тростник в кустах, гнилые деревья, из которых они достают огромных съедобных личинок, ну и конечно, чакры — местные поля. Чаяуита до сих пор занимаются подсечно-огневым земледелием, так что чакра выглядит как вырубка с полусгоревшим буреломом, где между наваленными стволами и пнями из золы пробиваются робкие кустики риса. Не знаю, как он там растет без воды, но чтобы индейцы ели рис, я ни разу не видел.

В горы и обратно

Пожив в Нуэво-Херусалеме, мы двинулись дальше вверх по течению Янаяку — старик Апо согласился быть нашим проводником. На этот раз отправились пешком. Первые несколько часов ходьбы под палящим солнцем были для меня сущим адом. Сразу появилась мысль, может быть, надо было не смотреть «Индиану Джонс», а бегать по 10 километров в день? Рюкзак стал тяжелее раза в два-три, вся эта буйная зелень начала безум­но раздражать, железное мачете захотелось не нести в руке, а закопать где-нибудь и больше не видеть. Речки переходили в одежде, иногда по шею в воде, неся вещи над собой. Потом мокрые штаны натирали все что можно, а в сапогах до вечера хлюпала вода.

В большом селе Соледад нас неожиданно попросили задержаться и предъявить паспорта. Оказывается, индейцы боялись, что гринго хотят разведать нефть и выкинуть со своих земель несчастных чаяуита, — особенно в наших геологоразведочных мотивах их убеждал штатив от фотоаппарата. Кроме ­того, они думали, что гринго убивают чаяуита и вытапливают из них жир, — ну как же это не пришло мне в голову раньше. Вместе с паспортом им досталась распечатка моего электронного ­билета — индейцы решили, что это самый важный документ и переписали из него, по-моему, все коды тарифов и авиакомпаний. В итоге, напоив нас чичей и выпросив на развитие села два патрона и шесть долларов, индейцы отпустили нас с миром.

Двигаясь вдоль реки, мы дошли до деревни Сан-Антонио, откуда уже предстояло идти в полную дичь, где ни людей, ни деревень, ни даже чичи, — в горы. К этому времени я расходился, умудрился не натереть ноги, научился спать в гамаке горизонтально, точить мачете и рассказывать на испанском, что в Москве зимой с неба сыплется снег, а реки становятся твердыми, как стекло.

В горах бодрость моя улетучилась за первые полчаса. Опять невероятно жарко и влажно, рюкзак неподъемный, в лесу тебя жрет каждая маленькая летучая или ползучая тварь плюс еще приходится постоянно лезть градусов под 30–45 вверх. В глазах уже темнело, а путь только начинался. Мысли лезли в голову разные — в первую очередь, что я здесь делаю, как мне прожить еще неделю в джунглях и на кой черт мне сдался этот несчастный индейский город? Идти дальше я не мог, и мне показалось, что еще ­немного, и я просто упаду и больше не встану. ­Тогда я остановился. Сдался. И пошел вниз.

Воспринимать собственное бегство из сельвы как крах романтических идеалов, значило бы драматизировать произошедшее. Я думал о том, что джунгли ровно так же чужды гринго, как индей­цу чаяуита чужда Пушкинская площадь в пятницу вечером. Невозможно так вот безнаказанно встать с дивана в квартире на 10 этаже, сесть на самолет и через пару дней покорять джунгли. Это, конечно, все отговорки, но мне от таких мыслей как-то легче.

Обратный путь мой был тернист и жалок. На ломаном испанском я обращался индейцам: «Нельзя ли у вас переночевать, и если это возможно, не найдется ли у вас для меня чего-нибудь поесть?» Мой мачете был бесславно поменян на связку бананов, футболку и сапоги получил доброхот, помогший нести рюкзак несколько часов, свою гитарку укулеле я отдал местным в обмен на какую-то окаменевшую улитку. В завершение всего в Панане меня задержали на несколько дней до выяснения обстоятельств, изъяв фототехнику и бинокль. Через два дня из самого Юримагуаса приплыл президент Федерации чаяуита (по виду — кокаиновый дилер из трущоб Лимы) разбираться, что за гринго шастают в их землях, и наконец отпустил меня с миром.

Да, кстати, никакой город оставшимся в горах найти так и не удалось.

Теги
Текст
Ошибка в тексте
Отправить