перейти на мобильную версию сайта
да
нет

Андрей Монастырский «Звонок мог несколько суток звенеть, правильно?»

В ММСИ открывается большая ретроспектива Андрея Монастырского — теоретика и практика московского концептуализма, основателя группы «Коллективные действия» и будущего куратора Русского павильона на Венецианской биеннале. Константин Агунович поговорил с Монастырским.

архив

 

Что в Венеции будете именно вы — для вас открытием стало?

Полной неожиданностью. Я не чувствую себя нисколько публичным человеком, и мне все это очень так напряженно — такие вещи, что связаны с несколько таким, что ли, спортивным моментом. Ведь все эти павильоны приписаны к каким-то странам — будто команды спортивные.

Насколько надо быть подготовленным для «Коллективных действий» и Монастырского?

Желательно. Например, некоторые не любят классическую музыку слушать. Им неприятно от классической музыки, как мне от попсы. Почему? Это все нелегкие пространства. Подготовка должна быть, мне кажется. А с другой стороны, может, и не нужно никакой подготовки. У нас очень традиционалистская эстетика в основании, созерцание пространства и времени. Фундаментальные вещи. Пространство и время никогда не могут быть решены. Как они могут быть решены? Мы заброшены во все это. Живем, преодолевая пространство и существуя во времени.

Тем не менее как подготовить зрителя к тому, что он сейчас не фото-видео-объект-инсталляцию будет смотреть, а переживать чужой опыт восприятия?

Только атмосферически, я считаю. На этих видео должно что-то двигаться, какие-то пространства открываться, какие-то детали возникать. В основном это загородные, природные пространства, да? (Классические акции «КД» производились на Киевогорском поле. — Прим. ред.). Должна какая-то атмосферность создаваться. Главное, чтобы не пришли как на выставку дорожных знаков.

 

 

«Мы не бежали из города; руссоизм — этого никогда не было и в помине. Это дачные дела»

 

 

У «КД» акции раскрывались потом в текстах и в обсуждениях. «Слушали-постановили». У меня после первого издания «Поездок за город» было чувство, что я, в принципе, ничего не потерял. Наоборот, был избавлен от необходимости куда-то ехать, стоять, мерзнуть...

Всегда эти поездки были как приятный выезд на природу. Как опыт счастья.

Натуристское бегство из города?

Это не бегство, хотя так многие считают. Это дачные дела. Мы не бежали из города; руссоизм — никогда этого не было и в помине. Поле, где мы больше всего сделали, было избрано как большое и ровное пространство. Чистая поверхность, плоскость и даль.

Для того, кто не участвует в «КД», а просто читает «Поездки за город», — что они были по-настоящему, что они сочинены, какая разница.

Это проблема тоже, можно ли это все сочинить — на уровне литературы? Мне кажется, нет. Реальные участники — а как вы их заставите? Одна акция — десяток рассказов реальных людей.

Что может произойти такого, что может повлиять на тему или сюжет?

Чтобы испортили?

Именно. Испортили.

Почему-то ни разу такого не было. Ни разу. Кстати, любопытно. А вот что главное и что, с одной стороны, ужасно, а с другой, неизбежный вид культуры, — это накопление. Смотрите, первая акция — ничего. Элементарная вещь, как у Кейджа. Или как маленькие фортепианные вещи у Антона Веберна, очень простые. А потом акции накапливаются — не просто где-то, а в книгах, в томах «Поездок за город». Возникает, с одной стороны, усилие сделать что-то новое; с другой — использовать какие-то линии сюжетные, ответить на какие-то заявки, что исходят из этого текстового комплекса.

Для меня усилие с перформансом — это в какой-то момент сказать себе, как на съемках: «Мотор!» Но это ведь вроде предвзятости, когда он, зритель, начинает включаться гораздо раньше, чем...

Наступает действие? У нас это снималось поездкой к месту действия. Сначала нужно на вокзал добраться, там встретиться. Потом нужно ехать на поезде час примерно, минут сорок на автобусе, потом пешком — и эта напряженность рассредоточивается в итоге.

А выход из этого состояния?

Никогда не планировался — и более того: вот звонок под снегом. (Акция «КД» «Либлих», 1976: посреди поля был закопан под снег электрический звонок, который продолжал звенеть и после ухода зрителей. — Прим. ред.) Всегда остается что-то для анонимного зрителя. Звонок мог несколько суток звенеть, правильно? Или вот приемники мы повесили в глухом лесу, настроенные на такой белый шум и «бип-бип» (Акция «Три темноты», 1980. — Прим. ред.), они могли там и полмесяца проработать. И для какого-то анонимного зрителя это могло сыграть. Это мы и называем «пустое действие». Так что выхода нет как бы.

А вот, как учит античная эстетика, момент снятия?

Катарсис? Ослабленный человек, нервный, смотрит банальную драму — и у него слезы текут. Помню, в армии нас повели смотреть кино — а я был страшно напряжен, астения была чудовищная; и тут какая-то чушь на экране — кто-то в лодке поплыл, «Никита, вы любите мечтать?» — и прям слезы текут. Это катарсис? Но это же ерунда какая-то!

Есть ли вообще польза от психофизического воздействия искусства?

У меня, когда удачная акция, — включается особое протекание времени. Как будто ты так ходишь туда-сюда — какая-то мутность, неопределенность, мысли и чувства разблокированы, неуют. А вот там как будто поезд на рельсы встал — и повезло, и едет.

 

 

«Когда удачная акция, у меня включается особое протекание времени. Как будто поезд на рельсы встал — и повезло, и едет»

 

 

Это ощущение не является критерием качества акции?

Нет. Иногда акция ничего особенного, а оно возникает. Или, бывает, смотришь картину — и возникает развертывание другого пространства. Как особое время. Так же, как слушаешь Баха или Моцарта, только хорошего, у Моцарта много ерунды всякой.

Заглянул через дырку в этом очаге, дальше что?

Поехали вы в Серенгети посмотреть на слонов, посмотрели, заглянули — дальше что? Или на Фудзияму забрались — дальше что? Жизнь идет. Опыт другого протекания пространства и времени, он так срабатывает, что ощущения смыслов меняются, — тогда мы не говорим: «А дальше что?»

Не является ли это тогда просто способом какого-то насыщения? Мы же, когда поедим, тоже не думаем: «А дальше что?»

Или, наоборот, очищения. Мы обременены в нашей повседневной жизни множеством разных обстоятельств, треволнений и довольно затемнены. А там нас ставят в такое положение, когда это все уходит, — там уже не спрашивают. Или спрашивают, но по-другому. И это «по-другому» нам отсюда, из нашей житейскости, — непонятно. Мотивы меняются.

Можно довести такую практику до регулярной интенсивности? Греки придумали, что им нужно в качестве терапии три трагедии плюс комедию в день посмотреть.

В день?! Три трагедии?! Это фашизм. Зачем это? Те же трагедии-комедии греческие — это чудовищно структурированные вещи. Мы же в хаосе живем. Что такое бытовая наша жизнь? Постоянно хаотическое состояние — дерганье, беспокойство, вибрации какие-то, черт знает что. Начинаешь книгу читать, или акция происходит — попадаешь в умозрительное пространство. Искусственно построенное — в отличие от жизни. А вы хотите сказать, что этого должно быть много, все время?

Я понимаю желание отцов нации превратить это в работающий механизм.

Нет, это фашистские дела. «КД» всегда занимались критикой выстраивания правильности. Такой государственной, внешне понятой правильности (в отличие от буддистской правильности, речи, смысла, дыхания) — что все должны правильно становиться на колени или вставать с колен. Одновременно, вовремя.

Можно называть деятельность «КД» диссидентской?

Нет. Дело в том, что у нас были особые условия существования. И наше возникновение — оранжерейного типа. Мы начали в 76 году, в 77-м уже появляется Flash Art, до сих пор лидирующий журнал про современное искусство, вот смотрите — на обложке рядом с Бойсом и с Ричардом Серра наш лозунг («Я ни на что не жалуюсь, и мне все нравится, несмотря на то что я здесь никогда не был и не знаю ничего об этих местах», акция «Лозунг», 1977. — Прим. ред.). То есть через год мы попали в самые центральные дела. Мы ничего не пробивали. Об этом и не думали.

Как с тем поездом — «повезло»?

Чистое вот «повезло».

 

Котик «Афиши Daily» присылает ровно одну хорошую новость в день. Его всегда можно прогнать и отписаться.
Ошибка в тексте
Отправить