перейти на мобильную версию сайта
да
нет
Daily
Nightly

Россия для начинающих: Рем Колхас о том, как он стал архитектором из-за нас

Дома
Фотография: предоставлено музеем современного искусства «Гараж»

На этой неделе архитектор Рем Колхас в очередной раз приехал в Москву рассказать, как будет выглядеть новое здание «Гаража», которое он построит к 2015 году. А следом он прочитал лекцию о том, как благодаря русской литературе XIX века и конструктивизму 1920-х годов он сам стал архитектором.

Моя лекция о том, как выстроились мои отношения с Россией и русской культурой. Я расскажу несколько фактов из своей биографии — очень кратко, конечно. Если бы я говорил о себе подробно, можно было бы сделать цикл лекций с «Германией для начинающих» или «Японией для начинающих».

В моей биографии случилась целая серия событий, в которых Россия сыграла важную роль в моем развитии. Кроме того, как вы знаете, уже несколько лет я работаю в вашей стране. Можно сказать, что она во многом определила мое восприятие вещей. Повествование не будет очень связанным и последовательным — напротив, оно будет беспорядочным, как сама жизнь.

Мой отец был писателем. На книжных полках у нас дома была все переведенные на голландский книги русских писателей XIX века. С 11 до 15 лет я не занимался вообще ничем, кроме чтения, и прочитал вообще всех русских классиков от начала до конца. Я это говорю не чтобы выпендриться, а говорю, потому что действительно рос, погруженный в русскую литературу. Меня никто не заставлял, для меня чтение было все равно что удивительное приключение, и эта литература отразилась на мне во многих смыслах. Русская классика давала огромное пространство для воображения, творческой фантазии. В отрыве от политики и любых других проблем — для меня Россия ключевая страна в вопросе того, что вообще такое творчество. Интересно наблюдать за российской реальностью и тем, как реальность здесь представляют и перерабатывают российские художники. В этом смысле я сам немного русский.

Я вырос в Амстердаме. Там есть музей Стейделик, директором которого с 1945 по 1963 год был Виллем Сандберг — куратор-легенда! У него было очень определенное отношение к Казимиру Малевичу и русскому авангарду — он их обожал. С 11 до 16 лет я целые дни проводил в Стейделике, поэтому могу утверждать, что очень хорошо знаком с русским авангардом. Благодаря этому — литературе XIX века и художественному авангарду 20-х годов — у меня уже в юности зародились очень близкие отношения с вашей культурой.

дом коммунаПроект дома-коммуны архитекторов Георгия Вольфензона и Самуила АйзиковичаВ 18 лет я стал журналистом, писал в основном о кино, а потом сам начал писать сценарии. Я в общем-то и планировал построить карьеру в киноиндустрии. К 23 годам я начал участвовать в съемках фильмов (Колхас, например, автор сценария к фильму «De blanke Slavin» («Белый раб») 1969 года — на тот момент самой дорогой киноленты из когда-либо снятых в Нидерландах. — Прим. ред.). Однажды одно архитектурное бюро пригласило меня сделать презентацию о фильмах, сценарии для которых я писал, в Делфт — то есть в Делфтский технический университет. Я рассказал о своих проектах, а потом из вежливости спросил, чем, собственно, занимались они сами. Оказалось, что они готовили выставку о русском конструктивизме. Так я в первый раз познакомился с русской авангардной архитектурой. Мне показали чертежи дома-коммуны с квартирами-ячейками. Здание было таким минималистским, упрощенным — меня это поразило. Каждая квартира-ячейка была чем-то вроде индивидуального жилища — для единственного человека. Эти помещения образовывали целую цепь ячеек, и цепь прерывалась на здании, в котором содержатся все коммунальные удобства (по такому принципу в Москве было построено здание Наркомфина и несколько других менее известных домов-коммун. — Прим. ред.). В этом здании не было ничего особенного в архитектурном плане, но мне тогда пришло в голову, что можно писать не только сценарии к фильмам, но сценарии к целым странам, к городам.

В случае с тем домом-коммуной сценарий был очень радикальный, но он показывал саму структуру семейной жизни. Так мне и пришло в голову, что, возможно, мне не стоит посвящать свою жизнь кино, а стоит заняться архитектурой. Это очень интересная сфера, она позволяет писать планы развития сюжетов без какой-то кинематографической тривиальности. Кино — это просто рассказ без какого-то жизненного потенциала, а архитектура позволяет привнести собственные идеи в реальную жизнь.

Затем я, конечно, заинтересовался тем, какая культура и политическая система могли родить подобные архитектурные идеи. Понятно, что конструктивизм — очевидный результат революции, отражение политической идеологии. Такие кардинальные смены эстетики возникали и в других государствах после радикальных политических изменений.

Когда я стал разбираться, одной из первых вещей, которые меня поразили, был Вхутемас (Высшие художественно-технические мастерские, где преподавали Малевич, Кандинский, Лисицкий и Мельников. — Прим. ред.). Это удивительное учреждение, которое принимало не только представителей московской элиты. Студентов набирали по всей России, часто таланты отыскивались в деревнях. Там по-новому понимали архитектуру, и эта школа могла превратить человека — хоть москвича, хоть выходца из какой-нибудь деревни в Сибири — в настоящего художника или архитектора за рекордное время.

Проект Института библиотековедения имени Ленина на Ленинских горах архитектора Ивана Леонидова

Проект Института библиотековедения имени Ленина на Ленинских горах архитектора Ивана Леонидова

Особенно меня увлекла фигура Ивана Леонидова, одного из выпускников Вхутемаса. До 20-х он был иконописцем. Когда он стал сколько-нибудь известен, его пригласили в Москву и приняли в одну из мастерских. Звездой он стал моментально — не только в рамках школы, но и на международном уровне — благодаря его проекту Института библиотековедения имени Ленина в Москве на Ленинских горах. Он придумал здание сферической формы, в котором расположились бы аудитории института. Даже по нынешним меркам это очень современная идея. А рядом была башня книгохранилища и фуникулер. Очень красивая творческая затея, при этом напрямую связанная с политической идеологией страны, и невероятно свежая.

Изначальная попытка конструктивистов модернизировать систему, представить другую, более монументальную эстетику, создать новый архитектурный язык — социалистического реализма — все эти вещи также повлияли на Леонидова. На Западе рассказывали, что российских архитекторов чуть ли не заставляли переходить через себя, делать то, что им не нравилось. Но я думаю — и это относится не только к конструктивизму и соцреализму, но к архитектуре в целом, — что лучшие архитекторы не борются с собственными представлениями о красоте, выполняя работу. Думаю, Леонидов был одним из таких архитекторов — он работал в рамках функционального соцреализма, но оставался при этом очень свободным. Он вообще был удивительным человеком. Например, рисовал чертежи белым по-черному, а не наоборот. Сначала я думал, что это эстетическое решение, но, как оказалось, это просто был способ ускорить работу. Он рисовал на черной доске белым мелком, как школьный учитель. Мелом он мог сделать чертеж за ночь. В конце концов, мы с друзьями решили написать о нем книгу и отправились в Москву. Все это было до того, как я пошел учиться на архитектора.

До приезда в Москву у нас, конечно, было определенное представление о том, что бы мы там увидели. Нам казалось, это будет некий светящийся город с этим прекрасным Кремлем и так далее. Но то, что мы обнаружили, оказалось полной противоположностью — городом с какой-то невероятно простой жизнью, очень отличной от той, которую люди вели на Западе. Я начал понимать кое-что о коммунизме — это революционная система, но, с другой стороны, все, что коммунизм не поглотил и не изменил до неузнаваемости, он не тронул вообще. Если в Европе и Америке все менялось постепенно и последовательно, то здесь, как мне казалось, вещи либо полностью преобразовывались, либо оставались неизменными.

Очередь в Мавзолей В.И.Ленина, 1960-е годы

Очередь в Мавзолей В.И.Ленина, 1960-е годы

Улицы в Москве были удивительно пустыми. Я в жизни не видел таких широких улиц, даже представить себе таких не мог, но жизни, казалось, в городе не было вообще. При этом пустота каким-то образом была уместная. Время от времени она почти что каллиграфично наполнялась — конечно же, парадами. Коммунизм разукрашивал этот пустой город масштабными церемониями. Исполинские пространства использовались только для проведения парадов — и больше ни для чего. Окна моей гостиничной комнаты выходили на Кремль, Красную площадь и Мавзолей, куда очередь, кажется, не кончалась никогда. На площади не происходило больше ничего — только люди, которые хотят посмотреть на вождя. Опять же, удивительная форма общественной жизни, которая заполняла эту пустоту. Все, что я видел, было декорацией к политической сцене. Для меня все это было настоящим откровением. С этого момента вся Россия стала для меня нескончаемой чередой открытий, многие из которых сломали мои собственные стереотипы, в том числе о тоталитаризме, о том, как русские представляют себе уклад жизни. Россия полностью изменила мой взгляд на вещи.

К началу 90-х здание Наркомфина и без того находилось в удручающем состоянии. Въехавшие сюда казино, магазин итальянской мебели и другие предприятия сохранению уникального памятника конструктивизма не способствовали

К началу 90-х здание Наркомфина и без того находилось в удручающем состоянии. Въехавшие сюда казино, магазин итальянской мебели и другие предприятия сохранению уникального памятника конструктивизма не способствовали

После того как мы поселились в отеле, первое, что мы хотели увидеть, — современную архитектуру. Мы, собственно, ради нее и приехали. Сперва отправились посмотреть здание Наркомфина Моисея Гинзбурга. Мы, конечно, хотели пойти посмотреть коридор, разделяющий здание с квартирами и пространство с коллективными удобствами. Такого раньше нигде не было, а потом идею Гинзбурга использовал Ле Корбюзье в Марселе, именно это сделало Корбюзье известным. В то время в Москве нельзя было свободно передвигаться туристам, поэтому с нами ходил гид по архитектуре. Это была очень милая женщина, но она была в отчаянии и совсем не понимала, почему мы хотим посмотреть Наркомфин. Сама она находила его крайне уродливым и неинтересным. Мы стояли рядом со зданием, за ним было видно высотку на Кудринской площади, и наш гид совершенно не могла взять в толк, почему мы хотим смотреть Наркомфин, а не высотку. Мне же напротив было невдомек, как высотка может казаться кому-то более интересной, чем Наркомфин.

Высотка, впрочем, была небезынтересная, правда, больше в плане истории. Женщина рассказала, что это здание было посвящено авиаторам и космонавтам. Там даже жил Гагарин (о том, что Юрий Гагарин жил в высотке на Котельнической, Колхас писал в одной из своих книг, однако это не так. — Прим. ред.). Россия вообще была немного помешана на небе и космосе.

Другим удивительным открытием стало московское метро. Пожалуй, самый удивительный элемент — то, как построены линии. Все города — по сути сети. А тут совсем наоборот — все линии ведут в центр, по крайней мере так было в 1965 году. В метрополитене мне очень понравилось, как вы применяете иконографию. Искусство декорирования было важно и на Западе, но в наших изображениях не было политических символов. А московское метро, как никакой другой медиум, несло в себе очень определенное сообщение, работало как пропаганда не хуже газет. Возможно, в этом есть что-то поверхностное, когда кто-то приезжает сюда и наслаждается тем, от чего другие страдали. Если это так, то я приношу свои извинения, не хочу никого обидеть. Я просто делюсь с вами своими мыслями.

Дворец Советов должен был стать восьмой сталинской высоткой. Ради его возведения в 1931 году снесли храм Христа Спасителя. В 1941 году проект заморозили, а позже в фундаменте дворца построили бассейн «Москва»

Дворец Советов должен был стать восьмой сталинской высоткой. Ради его возведения в 1931 году снесли храм Христа Спасителя. В 1941 году проект заморозили, а позже в фундаменте дворца построили бассейн «Москва»

Говоря о политике, хочу вспомнить еще один памятник в Москве — Дворец Советов, который начали строить, но так и не закончили из-за войны, а затем превратили в огромных размеров открытый бассейн, в который ходили даже зимой. Во всей этой ситуации было большое русское противоречие. Мне всегда говорили, что при советском режиме архитектура была предана конструктивизму — простоте и функциональности. А на деле я обнаружил этот памятник абсолютного гедонизма в самом центре города — такого масштаба, который я едва мог воспринять.

Это первое путешествие в Москву позволило мне избавиться от всех предрассудков, перестать смотреть на архитектуру с инженерной точки. Я понял, что нельзя рассматривать только современную архитектуру и интересоваться только квартирами-ячейками, нельзя игнорировать культуру, в которой все это появилось, и пропускать мимо ушей весь нарратив, который стоит за этой архитектурой. Я благодарен России, за то что она расширила мое восприятие, образ мышления. Без нее я никогда бы не стал архитектором.

Но конечно, есть и другая часть истории. В конце 60-х студентом я переехал в Нью-Йорк. И с удивлением обнаружил, что у социалистического реализма было много общего с господствовавшим тогда в Европе и Штатах постмодернизмом. Оба стиля разделяли одну и ту же эстетику, но предполагали при этом совершенно противоположные идеологии. Постмодернизм воплощал культуру потребления, заставлял вещи выглядеть более привлекательными. Соцреализм прославлял доступность вещей. Как представителю западной культуры, мне, конечно, было проще понять этику постмодернизма, и по той же причине выступать против него.

Модель здания, построенного по модели «Лаборатории сна» (или «Сонной Сонаты») Константина Мельникова

Модель здания, построенного по модели «Лаборатории сна» (или «Сонной Сонаты») Константина Мельникова

Кто угодно бы заметил некоторое противоречие в том, что мне была интересна и Россия, и Америка. Но на самом деле ассоциировать конструктивистские формы и эстетику Малевича с Нью-Йорком было совсем несложно. Они были очень похожи на архитектурный язык в Америке в то время. Архитектура 30-х годов — сталинизм в Стране Советов и ар-деко в Америке — имела очень много общего, поэтому мне было легко находить связь и с тем, и с другим миром.

Я начал писать «Нью-Йорк вне себя», когда книга о Леонидове еще не была закончена. Во время исследования я понял, что дело было даже не в конформной схожести, а в источниках вдохновения. У Константина Мельникова была одна интересная идея — «Лаборатория сна». Проект предполагал дормитории, построенные под наклоном, где звучали бы звуки музыки, пение птиц и так далее, но главное, он продумал систему кондиционирования воздуха, которая помогала вызывать разные виды сна. Уоллес Харрисон (один из архитекторов Рокфеллеровского центра в Нью-Йорке. — Прим. ред.) приезжал в Москву и встречался с Мельниковым, и когда шло строительство мюзик-холла Radio City (киноконцертный зал, часть Рокфеллеровского центра. — Прим. ред.), проект позаимствовал некоторые идеи «Лаборатории сна» — в частности, в самом начале, в 30-е годы, в Radio City действительно использовали синтетические газы, который Мельников предлагал для рабочих спален. Я был тогда счастлив обнаружить реальную связь между Россией и Штатами, пересечение двух миров.

«Плывущий бассейн» Рема Колхаса

«Плывущий бассейн» Рема Колхаса

Нью-Йорк между тем все больше и больше сходил с ума по постмодернизму, который мне не нравился. В качестве протеста в конце книги «Нью-Йорк вне себя» я написал одну историю. Она была выдуманная, вдохновленная Иваном Леонидовым. История была такая: русские архитекторы построили бассейн — очень простой, по форме совершенно не интересный, зато передвижной. Сюжет был в том, что в 30-е годы русским архитекторам в СССР стало так сложно жить, что с помощью этого бассейна они решили сбежать в Нью-Йорк. Они синхронно плыли в одном направлении, от чего сам бассейн двигался в сторону Нью-Йорка. Путь занял много времени, и в Нью-Йорке они оказались только в 70-е — уже стариками. На рисунке видно, что бассейн уткнется во Всемирный торговый центр — архитектурно такой же чистый, не чрезмерный, как искусство Леонидова. В этом была моя полемика с постмодернизмом. Я считал, что постмодернизм был искусственным. 

Вот такие у меня были отношения с Нью-Йорком до конца 70-х. И между тем, это была еще одна глава моих отношений с Россией. Все драматические события в истории вашей страны отражались и на ее архитектуре и удивительным образом — на моих взглядах.

Подпишитесь на Daily
Каждую неделю мы высылаем «Пророка по выходным»:
главные кинопремьеры, выставки и концерты. Коротко, весело и по делу.